Михаил

И снова лишь видимые, но не чувствуемые уколы иглой, постукивания и пощипывания. На вопросительный взгляд доктора, Миша отрицательно покачал головой. — Эх, да что ж это такое? Уже девять месяцев, а результата нет! А я все еще надеюсь на чудо, знаете? — С улыбкой сказал Роман Романович. — Доктор, вы б знали как я на него надеюсь. — Михаил был сегодня оптимистичен, и даже несмотря на неутешительный результат осмотра улыбался в ответ. — Михаил, вы огромный молодец. Я вами горжусь, честно. Вы не унываете, не опускаете руки. Может быть мы рискнем чуть позже провести еще одну операцию? Посмотрим как будут развиваться события. Просто сейчас меня вызывают на Кавказский фронт, слышали может, что там творится с армянами? Это ужасно! Масса жертв, и я как первый хирург фронта просто обязан там быть. — Да, вести дошли и до Затонска. Вы правы, это и правда ужасно. Только вы, доктор, берегите уж себя там, а то так и сидеть мне в кресле до конца жизни. — Миша грустно улыбнулся. — Не переживайте, друг мой, мы с вами еще повоюем. — Доктор по своей привычке похлопал молодого человека по плечу, — А пока я буду в отъезде, обещаю как следует обдумать нашу с вами проблему. Доктор встал из-за своего стола и открыл Михаилу дверь, сделал он это чуть резче, чем следовало и этим самым чуть не нанес серьезный косметический дефект прелестному личику молодой медсестры. — Софья, боже мой, простите меня великодушно, я не ожидал, — Роман Романович бегло осмотрел девушку и, не обнаружив никаких повреждений, продолжил, — Смотрите, Сонечка, кто нас навестил! Помните Михаила Яковлевича? Сонечка мягко улыбнулась и ответила: — Конечно же помню. Как ваше самочувствие, господин Штольман? Миша смотрел на нежное лицо девушки, в ее живые глаза и вспоминал, и удивлялся, насколько сильной она была и есть. Невольно на губах заиграла улыбка, рука неосознанно прошлась по непослушным кудрям, порядка в них, правда, от этого не добавилось. — Не стоит так официально, милая Софья. Господин Штольман это скорее мой отец, а с меня достанет просто Михаила. Самочувствие мое с недавних пор просто великолепное. — Да? И что же такого с вами произошло? — Так… Произошла одна очень приятная встреча. Девушка разулыбалась. Роман Романович покрутил ус, лукаво усмехнулся и произнес: — Михаил Яковлевич, очень рад был вас видеть. По нашему вопросу я оповещу вас, как только прибуду обратно в Санкт-Петербург. А сейчас, молодые люди, вынужден откланяться, ибо дела.

***

Они прогуливались в больничном парке. Соня катила перед собой его кресло. Они молчали. Оба. Обоих одолевали мысли. Мысли у обоих сходились. Они были рады этой встрече. Тогда, девять месяцев назад случайно встретившись, пройдя вместе трехнедельный путь в стационаре, они как ни в чем не бывало разошлись. За эти девять месяцев они друг о друге не вспоминали. А теперь, вновь увидев друг друга они были рады. Просто рады. Кажется, даже погода была настроена в унисон с ними. Светило яркое солнце, цвели первые июньские цветы, в этих цветах жужжали насекомые. Наконец, Михаил первым нарушил молчание: — Может присядем? — Потом, засмеявшись, добавил, — Ну, вы присядете, а я, пожалуй, так «постою». — Софья засмеялась тоже. Спустя полгода после трагедии Михаил научился смеяться над своим ограниченным положением. Без злобы, только лишь с толикой защитного цинизма. Когда Соня села на окрашенную ярко-зеленой краской скамейку, Миша протянул девушке украдкой сорванную с клумбы ромашку. — Если не принимать во внимание несомненный факт вандализма, то этот прекрасный цветок является символом моей к вам симпатии. Сонечка приняла ромашку из рук молодого человека, улыбнулась и ответила: — Вас ни в коем случае нельзя часто пускать на территорию госпиталя, а то вашими стараниями мы останемся совсем без клумб. Она лучезарно улыбалась, из ее простой прически выбивалась непослушная челка. Солнечные лучи пронизывая ее светлые волосы, награждали их каким-то неземным сиянием. Это было красиво. Эстет внутри Михаила был крайне доволен и томно жмурил глаза. — Как ваше здоровье? Как успехи с адаптацией? — Конечно же она задает профессиональные вопросы. — На здоровье не жалуюсь, за исключением, как вы понимаете, одного только пункта, — он подергал себя за штанину, — А с адаптацией было нелегко сначала… — Миша замолчал ненадолго, вспоминая тот липкий мрак, из которого он сумел выбраться. — Но зато теперь все наладилось, я приспособился к этому креслу. И знаете, Сонечка, жизнь моя стала неторопливей, я много читаю, много наблюдаю и стал замечать то, что раньше проносилось мимо меня со скоростью будней. Например, то как вы милы. Соня слегка зарделась, но в ответ сказала лишь: — Я с самого начала была уверена, что вы не из тех, кто сдается просто так. Они снова немного помолчали, любуясь на движение кувшинок в пруду. На этот раз первой заговорила Соня: — Знаете, доктор наш, он авантюрист по своей сущности, наверное, это и делает его таким замечательным врачом, он не боится рисковать. Если он взялся за научную загадку, то рано или поздно он ее разгадает. А вы, как я поняла, тоже не против рискнуть. Так что у вас с Романом Романовиче должно все получиться. — Ее глаза блестели азартом к своей профессии и верой в чудеса. — Конечно, я не против рискнуть, ибо мне нечего уже терять. — Всем всегда есть, что терять. Другой вопрос в цене того, что предстоит утратить. — Вы прямо-таки София-премудрая. Они двигались по парку в обратном направлении. Остановившись возле главного входа в госпиталь, Михаил чуть-чуть замешкался, но потом все же спросил: — Не будете ли вы против, если завтра я снова приглашу вас на прогулку? Девушка сначала улыбнулась, потом опустила взгляд в пол, пышные ресницы легли тенью на щеки. — Я была бы очень рада прогуляться с вами, Михаил, но… «Но вы калека навеки закованный в кресло-каталку, поэтому вот вам от ворот поворот» продолжил у себя в голове Миша. — Извините, я конечно же понимаю, что я… — Начал он. — Постойте, я не закончила. Я была бы счастлива пойти с вами на прогулку. Но этого не случиться, потому что мы с доктором и сан группой завтра с утра отправляемся на Кавказский фронт. Повисло молчание. В голове молодого человека как птица билась мысль: «Ей нельзя на фронт! Там, в этом страшном жестоком огне, она может сгореть. Там не место красоте и нежности, кои она олицетворяет». Видимо девушка прочитала этот крик в его глазах, потому что чуть тише и немного оправдывающимся тоном произнесла: — Это моя работа… Мое призвание… Другим нужна моя помощь. Справившись с почему-то перехватившим дыханием, он выпалил: — Софья, вы удивительный человек! Столько силы и нежности в одной девушке! К подъездной дорожке уже подъехал Мишин экипаж. Сонечка тепло улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щеку: — Прощайте, цветочный вандал. — Ни в коем случае! — Воскликнул Михаил. — Ни в коем случае не прощайте. Только до свидания! Она еще раз ему улыбнулась и легко взбежала по ступенькам. Пролетка остановилась у новомодного, как их теперь называли «бара». Экономка сказала, что дядя Петр последнее время стал питать привязанность к этому месту. С помощью возницы Миша пересел в свое кресло и въехал в сие заведение. Час был уже вечерний, поэтому народу в баре было предостаточно. Но отыскать дядю не составило никакого труда. Самая шумная компания собралась возле его стола, где Петр Иванович показывал основы американской игры в покер. Мужчины вокруг спорили, галдели и называли игру «заморским фарсом». Дядя же в свою очередь игру как мог защищал. Миша протолкался сквозь стену мужских спин, некоторым наезжая на ноги: — Спорим, я тебя выиграю? — Ну- ка, посмотрим, кто эта там такой самоотверженный?! — Увидев внучатого племянника, Петр Иванович засмеялся, — Господа, это мой племянник, кавалер Анны, герой войны, Штольман Михаил. Нескольким мужчинам Миша пожал руки. А потом произнес: — Не простите ли вы нас, господа, у меня есть к дяде важный разговор. Когда они остались за столиком одни, Петр Иванович сказал: — Я тебя слушаю, мой мальчик, что-то стряслось? — Кажется да. Давай выпьем? — Миша жестом позвал официанта. — Оооо, с этой фразы начинаются повествования о делах самых важных, о делах душевных. Я тебя слушаю. Миша пересказал почти все сегодняшние события и подытожил: — Понимаешь, дядя, в чем загвоздка? Вот в этом, — он похлопал по отполированной деревянной ручке своего кресла, — оно меня ограничивает. Ты не представляешь как она мила! Как лучик солнца. Мне хотелось подхватить ее на руки и не отпускать. Я знаю что это. Влюбленность. Но это, — он снова похлопал по креслу, — все мне портит. Миша махнул стопку водки и со стуком опустил ее на стол. Это была уже четвертая. Немного поморщился и продолжил. — Если б я мог предложить ей всего себя, полноценного, как положено, тогда я имел бы право никуда ее не пустить. Ни на какой фронт, ни на Кавказский, ни на какой-либо нибудь еще. Но я не имею таковой возможности, а следовательно и права. Я калека. И знаешь что самое пугающее? Что холодит мне душу? Петр Иванович поднял брови в немом вопросе. — А то, что я смирился. Меня больше не приводит в ярость мысль о том, что я всю оставшуюся жизнь проведу в кресле. Я не огорчаюсь уже по этому поводу. Я смирился. Я принял тот факт, что она вместе с доктором поедет на этот, мать ее, фронт! А там есть несколько тысяч бегающих с винтовками шансов на то, что она погибнет. Не вернется. А я буду жить тут долго, один, в этом кресле. Тихий и смирившийся со своей участью. По ходу разговора, опустел уже второй графинчик с водкой. Молодой человек клевал носом и в конце концов уснул, положив голову на руку. Расплатившись и немного покачиваясь, Петр Иванович докатил кресло племянника до пролетки, благодаря бога за то что не пришлось тащить его на загривке. Потом спохватившись, перекрестился и сплюнул. Нельзя так. Загружая трудно загружаемое тело в экипаж, Петр Иванович бубнил: — Смирился он, как же не так. Смирившиеся столько водки не пьют. Погрузившись рядом с молодым человеком, он скомандовал: — Вперед! Домой! А потом подумал: «Ой-ей-ей-ей, что же мне устроит драгоценная наша Аннет за такую выходку? Но я же, право слово, не виноват! Он сам пришел». И с этими мыслями, Петр Миронов, мирно уснул, не очень удобно устроившись на плече у Михаила.