И целого мира мало. Временно фарфоровая.

Оставшиеся несколько дней до моего тура мы с Полей волшебным образом провели вместе, периодически куда-то выбираясь и умудряясь совмещать важные дела с не менее важным совместным времяпрепровождением. В один из таких дней мне даже довелось побывать у них на репетиции, коих не было больше месяца в связи с нашими последними событиями. О том, что сценическую деятельность группы «Пелагея» на какое-то время придётся прервать, парни узнали только после того, как ребёнка не стало, о чем пришлось сообщить Светлане Геннадьевне. О своём предстоящем декрете Поля просто не успела сказать, так как по началу было рано, а потом уже поздно. И все эти тяжелые недели морального восстановления она, разумеется, не думала ни о каких репетициях, не общаясь ни с кем из ребят и вообще не считая нужным что-то объяснять, раз за неё всё сделала мама. И на самой первой репетиции спустя полтора месяца мы появились вместе, потому что расставаться друг с другом ей не хотелось также сильно, как и видеть эти скорбящие взгляды старых друзей. Когда мы зашли в помещение, все разговоры тут же стихли, и на нас, а в частности на неё, уставилось несколько пар глаз, что внимательно рассматривали нас обоих. - Всем привет! - подала голос Пелагея, пытаясь хоть как-то разведать обстановку. - Привет, Поль... - почти хором отозвались ребята, наконец, отмерев. - Мама в пробке задерживается, поэтому можем начать без неё, - проговорила она, неуверенно двинувшись вперёд и потянув меня за собой, - Это Дима, он здесь посидит... Сомнительное такое описание для человека, за которого ты почти вышла замуж, учитывая тот факт, что, как своего жениха или молодого человека, она меня им никогда не представляла. Почти, конечно, не считается, но всё же меня это несколько смутило. - Привет, - махнул рукой я, приземлившись в кресло и проводив свою благоверную взглядом. Угнетающая тишина висела в воздухе ровно до того самого момента, пока она не споткнулась о микрофонный провод и с характерными выражениями чуть не поцеловалась с полом. Только после этого все более-менее оживились, успев посмеяться над этой ситуацией и начать взаимодействовать друг с другом. Листая ленту «Instagram’а» и попутно слушая, с каким наслаждением она поёт спустя столько времени, наверняка успев соскучиться, я не заметил, как рядом со мной оказалась Светлана Геннадьевна, которая своими жестами ясно дала понять, что её появление - не повод прерываться. - Здрасте, - растерянно кивнул я, наблюдая за тем, как она поправляет свои волосы и снимает пальто. - Здравствуй, Дим, - ответила Ханова-старшая, окинув меня странным взглядом и заострив внимание на телефоне. Заблокировав гаджет и откинув в сторону, я всем своим видом дал понять, что максимально заинтересован в происходящем, и посмотрел на Полю. И стоило ей только допеть, как она почти сразу ринулась к нам, обнимая маму и одновременно сжимая мою руку в своей, будто чувствовала себя некомфортно. - Ты чего такая взмыленная? - уточнила она, удивленно глядя на женщину. - Пробки в городе, - пожала плечами та, быстро находя весомый аргумент и вновь поправляя свои волосы, - Еле доехала... Как вы тут? - Хорошо, - заметно смутившись, но стараясь не подавать виду, хмыкнула блондинка и снова посмотрела на меня. Странная недосказанность продолжала действовать на нервы всем присутствующим, а она, в свою очередь, до последнего пыталась удержаться, крепко сжимая меня за руку. Тем не менее репетиция продолжалась, а я продолжал гипнотизировать взглядом свой телефон, вполуха слушая, как по помещению разливается голос моей девочки. И не только моей, судя по эмоциям Светланы Геннадьевны, которая всю оставшуюся репетицию не прекращала улыбаться, кажется, тоже соскучившись по творчеству своей дочери. Иными словами удовольствие от этого получали все, будто бы сейчас, спустя полтора месяца, она начала приходить в себя и окончательно воскресла. А что касается меня, то радоваться было особо нечему. Вернее, то, что являлось поводом для радости, не очень радовало, потому что если на людях Поля вроде как не подавала виду и чувствовала себя вполне хорошо, то дома в ней всё равно что-то менялось. Лампочка гасла или вовсе перегорала, и становилось по-прежнему не ясно, перелистнула она эту страницу в своей жизни или ещё не до конца. А эти её дурацкие таблетки, которые буквально вынуждали меня выкинуть их каждый божий день, не приводили ни к чему хорошему. И разумеется, когда я позавчера вечером поднял вопрос о том, чтобы начать что-то с этим делать, меня просто-напросто проигнорировали. Да и какой смысл менять одни таблетки на другие, если отказаться от них совсем она не сможет? Её мучают кошмары, и это тот самый аргумент, против которого я бессилен. Бессилен против её душевного состояния. Когда человек тебе дорог, ты выдержишь и не такое, а таблетки - это далеко не самое страшное, что может быть. И конечно, я преувеличивал, принимал всё близко к сердцу и прекрасно это понимал, но точно так же не мог ничего поделать. Мысль о том, что она сильная, а я рядом, не успокаивала, но вселяла какую-то надежду. Надежду на то, что однажды мы всё-таки сможем снова жить так, как раньше. Без этой ненужной жалости друг к другу, которая так или иначе проявлялась в наших действиях, чаще скрываясь под словом «забота». Переживём и сможем. Перестанем убеждать себя, что нам полегчало, и непременно заживём. Ведь жить с надеждой на лучшее гораздо оптимистичнее, чем глотать таблетки и просыпаться в слезах. Ведь да? Когда до моего отъезда на гастроли оставалась буквально одна ночь, а если быть точнее, то самолёт вылетал из Москвы рано утром, началось что-то страшное. Одной рукой я скидывал вещи в чемодан, другой обнимал не отлипающую от меня Пелагею, которая с ужасом наблюдала за происходящим и повторяла, что не сможет быть одна столько времени. До какого-то момента я не воспринимал её слова всерьёз, решив, что сегодня у неё просто передоз нежностей, и она таким образом пытается выражать свои чувства. Да, кажется, именно до того момента, пока она ни попросила меня взять её с собой. На полном серьёзе встала и попросилась поехать со мной, даже не думая о том, что буквально вчера мы за «семейным» чаепитием слушали список запланированных встреч и пары выступлений на следующую неделю из уст её мамы. - Поль, ну я же вернусь уже в следующую пятницу, - уверял её я, надеясь, что мы разрешим этот вопрос мирно и спокойно. - Это целая неделя! - возразила она, с каким-то непередаваемым страхом в глазах посмотрев на меня, - Сто шестьдесят восемь часов... Я свихнусь, Дим... - Не свихнёшься, - парировал я, не понимая, что с ней происходит. - Ну, в конце концов, мы ведь будем с тобой переписываться и созваниваться. - А как я буду без тебя спать? - слишком наивно для тридцатиоднолетней девушки, поинтересовалась Поля. - Таблетку выпьешь, - сдался я, уже сам не имея ничего против этих несчастных таблеток. - Да к чёрту эти таблетки, Дима! - одним движением смахнув пластинку с таблетками, выпалила она, - Я не смогу тут без тебя. Я загнусь одна в четырех стенах, потому что... это страшно... Страшно приходить домой и снова слышать эту ужасно громкую тишину. Страшно возвращаться сюда, зная, что ты меня не встретишь, не обнимешь и не защитишь ночью в случае чего. Я боюсь, Дим, очень-очень боюсь... И я даже мог её понять, что и сделал, в следующую секунду крепко прижав к себе. За все эти полтора месяца мы не расставались больше, чем на несколько часов. Я никуда не уезжал и не улетал, игнорируя мероприятия на расстоянии от неё, а она и не собиралась куда-то меня отпускать. - Знаешь, почему я тогда не захотела остаться в Греции на день дольше? - почти шёпотом спросила она, утыкаясь носом мне в шею, - Потому что я боялась, что наступит ночь, и никакие Гагарина с Исхаковым мне уже не помогут. Этот сон, он меня душит и не отпускает, а если отпускает, то на время. И дело вообще не в таблетках... Просто я знаю, что ты рядом, что ты со мной, и тогда совсем не страшно. Я смотрел на неё и боялся даже пошевелиться, заранее зная, что она в любом случае останется здесь - один на один со своими страхами, и попытается их побороть. Я смотрел на валяющуюся пластинку таблеток, что лежали почти между нами, и понимал, что они - всего лишь нелепая попытка притупить боль. Как плацебо. Как способ заснуть, но проснуться обязательно рядом со мной. И от этого становилось не по себе. Становилось жутко от мысли, что я вынужден оставить её с ними наедине и всю эту грёбанную неделю думать об этом. - Даже если меня нет рядом, даже если мы очень далеко друг от друга, даже если ты приходишь домой, а здесь тишина, я всё равно всегда рядом... Просто знай это и ничего не бойся, - тихо сказал я, притянул к себе и запустив руки в её волосы, - Слышишь меня?.. - Слышу...