Это не напишут в учебниках

— Сколько это еще будет длиться? — мучительно простонал Альфред сидя на земле и массируя гудевшие виски. То ли он о воспоминаниях связанных непременно с Ордой, то ли о всей этой ситуации в целом. Он и сам не понял. Но как бы то ни было даже ему не прельщало следить за стараниями своего любимого врага. — Лет шестьсот как минимум, — ответил ему китаец. — Это скорее риторический вопрос, — простонал англичанин. После каждого переброса было довольно тяжело дышать, да и голова гудела, как первый компьютер. Он уже и себя тысячу раз проклял и магию свою, которая на Брагинского… не совсем правильно реагировала. Всегда. Пора бы уже учиться на своих ошибках. Но эта долбанная гордость! Явно была поздняя осень трава уже пожухла, а деревья нарядились в золотые одежды. Небо было серым. Ни проблеска в голубого и уж тем более синего лоскутка неба. Светло-серое, оно тянулось до горизонта. Своим цветом оно напоминало настроение Ивана, такое же серое, без проблеска какой-либо надежды. Он был один и устало, но упрямо брел к одинокому дереву, окруженному кустарником. Орда был более менее снисходителен к своему пленнику в последнее время. Поэтому Иван мог беспрепятственно уходить из стана. Шанс вроде бы отличный. Но Ваня прекрасно понимал, что побег не удастся. Его найдут и в таком случае он боялся представить реакцию Джучи. Россия еле доплелся до большого дуба и устало прислонился спиной к стволу, садясь в ложбинку между корнями. И тут американец заметил что-то странное. Одежда на Иване была какая-то… не такая. Струящееся, зеленое, шелковое одеяние уж никак нельзя было назвать мужским. То же описание относилось и к головному убору. Или, даже можно сказать, украшению. Что-то похожее очень давно носили женщины из индийских племен. Чёрт… заставлять носить женскую одежду — это низко, даже для такого шибанутого ублюдка, как этот Джучи. Иван невидящим взглядом смотрел впереди себя. Он устал. Жутко устал. Такое ощущение, что даже смерть не избавит его от этого безумия. Казалось, что он познал сам ад во всей его красе. Когда князья стали более покорными. Иван скривился от отвращения к самому себе. То Джучи стал относиться к нему чуть лучше. Если замену физического насилия на моральное можно так охарактеризовать. Он устало откинул голову назад, стукнувшись затылком о ствол дерева и тяжко вздохнул. Откуда-то справа послышалось копошение и шуршание листвы. Россия скосил туда взгляд. Страны сделали то же самое. — Ты так и собираешься сидеть здесь? — Раздался голос. Он казался детским, но в то же время, казалось, что это говорит взрослый человек. Иван ответил ему полувздохом полустоном. И отвернулся от источника звука. Из кустов вышел мальчик. Того же возраста, что и Иван и… — Я это один вижу или это коллективное помешательство? — скороговоркой проговорил Людвиг. — Нет, cher, — шепотом ответил француз. На поляну вышла копия Ивана. Те же не выделяющиеся скулы, черты лица, круглый, детский подбородок. Только волосы были немного темнее и глаза. Кроваво-красные глаза. Намного насыщенней и ярче даже, чем у Пруссии. — Кто ты такой? Почему ты меня преследуешь? — Россия перевел поддернутые слезами глаза на источник своего беспокойства. — Я тебе уже говорил, — тем же тоном продолжил мальчик. — Я, это ты и мириться с таким положением дел не собираюсь. Он пристально смотрел на Ивана своими пронзительными глазами. — И что ты предлагаешь? — горько усмехнулся Ваня. — Ничего не получается, будто. Будто. — его плечи снова затряслись, еще секунда и расплачется. — Прекрати, — никто не понял, каким образом он оказался прямо перед Иваном. Будто возник, за миг переместившись почти на пять метров. — И так тошно. Вот теперь странам стало страшно. Под таким углом, они явно могли видеть лучи света, которые спокойно проходили сквозь парня. А взгляд у него был более чем живой. И на Ивана он смотрел с едва ощутимой злостью. Молниеносным движение он подошел прямо к Ивану. — Для начала эту хрень содрать надо, — безразличным, монотонным голосом проговорил он. Дергая головной убор, что был на Иване вверх. Движение было очень неосторожное и даже грубое. Поэтому этот незнакомец выдрал у Ивана несколько светлых прядей. Тот же, не ожидая такого действия, несмотря на предупреждение, схватился за голову. Кожа зудела. — Ай! — Громко вскрикнул он, — Больно… — протянул, потирая русую макушку. Призрак же никак не отреагировал. Откуда-то подул ветер. Ледяной, пронизывающий до костей. Даже для такого времени года он был не естественным. Он бы больше подошел для зимней равнины. Франциск поежился. Холодный ветер не навевал теплых воспоминаний. Вспомнилась бескрайняя снежная гладь. Голод терзал изнутри, а метель снаружи. Его опасения подтвердились. Такой же прозрачный, как и этот мальчик, перед Иваном возник Генерал Мороз. Он будто парил над землей. Само воплощение зимы и смерти, так казалось Франции, который не рискнул поднять на духа глаза. События более чем двухсотлетней давности, вдарили в голову, будто это было какое-то недавнее происшествие. Хотелось поскорее «отмучиться», чтобы воспоминания шли быстрее. И желательно, чтобы они не затронули события 1812 года, хотя он прекрасно понимал, что этого не случиться. — Дедушка? — робко поднял голову мальчик и так же робко спросил. Дух ничего не ответил. Было такое ощущение, будто он висит в воздухе безразличной невесомой глыбой. Но было видно, что несмотря на ледяную сущность. В глазах духа Зимы сквозит необъятная теплота по отношению к тому, на кого сейчас направлен этот взгляд. — Я не могу их изжить, они уже здесь слишком долго, — с искренним сожалением произнес он. Иван обреченно кивнул. Он знает это. И не в его праве кого-то винить. И вдруг, неожиданно. Видение, будто призрачное. Они снова перенеслись в атмосферу зимней сказки. Тот же самый дом, куда Русь привела Ивана. На иссяня-черном небе не было ни облачка, поэтому можно было рассмотреть каждую мерцающую звездочку. И луна, она была огромна и освещала поляну не хуже солнца. — Где это мы? — Франциск окончательно запутался. — В воспоминаниях воспоминаний, которые вспоминает… — начал извращаться над языком и логикой американец. Его прервал не подзатыльник от Англии, как это обычно бывает, а звуки, которые доносились из-за запертой двери. Дверь отворилась, тихонько скрипя от сырости и мороза. На крыльцо вышла Русь. Живая, но с темными кругами под глазами. Двигалась она чуть прихрамывая на левую ногу, это было почти незаметно из-за рубашки, подол которой опускался к самой земле. Лицо ее почти ничего не выражало, только какое-то мучинечиское выражение отражалось на ее осунувшемся личике, при каждом шаге. Она отошла от дома и приблизилась к деревьям. Они выглядели так же одиноко, как и Русь. Будто это не многовековые сосны, а тоненькие, хлипкие березки, покачивающиеся от малейших дуновений ветра. Так и Лада, будто сейчас сломается от навалившихся на нее обстоятельств. И она действительно рухнула на колени. Не замечая, как на одежду налипает снег. Не замечая, как ткань промокает насквозь. Снег не выдержал жара исходящего от тела девушки, которое пылало от ужасной болезни. Русь закрыла лицо бледными ладонями по которым, будто дикий ядовитый плющ, вились узоры ожогов. Ее плечи задрожали. Послышались тихие всхлипы. В серебряных лучах луны ярко блеснули горячие слёзы, что стекали сначала по щекам, а после, по тонким рукам, закатываясь в рукава ночной рубашки. Она больше не может. Она не может смотреть на то, как некогда братские города, а ныне отдельные княжества делятся, дробятся, ненавидя друг друга. Она не может терпеть боль от того, что на карте появилась еще одна искусственная граница. Эта черта переносится на ее тело в виде ужасных, кровоточащих рубцов Она не может чувствовать, как один князь убивает другого. Пытаясь захватить земель для своего княжества и быть ближе к трону Большого брата. Она отчаянным, сорванным голосом кричит им «Вы братья!». Но крики остаются без ответа, а может потому, что для всех остальных, это шепот. Легкое дуновений ветерка, лепесток упавший в воду и не более. Города так же безмолвны. Лучше бы они кричали, обвиняли. Лучше бы они сразу порвали ее на куски, чем это безразличие. Острыми шипами, впивающееся в самое сердце. Русь захлебывается слезами, упиваясь собственным горем, будто сильнейшим ядом. Который одной каплей способен изничтожить тридцать взрослых мужчин. Жизнь стран — страдание. Неужели и ее дети будут страдать. Маленькие и невинные ангелочки. Они безмятежно спят в доме. Она лучше сама умрет, чем кто-то к ним притронется. Она уже чувствует. Они напирают. Не только внутренние раздоры подрывают ее здоровье, но и внешние набеги. Легкое дуновение ветра, сорвавшее с заснеженных лап елей тонкий слой снега принесло гостя. Для стран вполне ожиданного. Острый овал лица, бледная кожа, серебристые волосы, будто снег в лунном свете. Сейчас Генерал Мороз был совсем, как человек. Он не был прозрачен, не ощущалось та призрачная легкость, какую он проявил на поляне перед Иваном. Совсем нет. Он был высок. Очень высок. Ступал грузно, оставляя в мягком снеге глубокие следы. Бледное, белое лицо Генерала мороза будто было соткано из снега, как и весь его образ. Рот казался трещиной на ледяном лице. Серебристые волосы от лёгких дуновений ветра не покачивались, в отличие от Руси. И лишь глаза, морозно-голубые глаза участливо смотрели на воплощение. — Чего же ты плачешь? — задал он вопрос. Голос его был низкий, глубокий, хриплый, но не по-старчески. Казалось, что был бы у воплощения Зимы какой-то другой голос. Он бы не был тем, кем является. — Слезы свои понапрасну льешь, — продолжил он, присаживаясь с Русью рядом. — Мне страшно, дедушка, — тихо настолько, что духу пришлось наклониться еще ближе, чтобы расслышать ее неясный шепот. — Здесь, — девушка положила ладонь на свою грудь, дух перевел взгляд вслед за дланью, — будто огонь выжигает и клинок рубит меня. Мороз прекрасно знал о том, что терзает ее тело. Не мало стран эта хворь погубила. Говорят, что несмотря на долголетие и молодость участь быть страной ужасна. А что же остается ему? Духу зимы от которого веет лишь холодом и смертью? Он жил еще тогда, когда и стран то в помине не было. Он, как и многие другие сущности наблюдает за смертями «бессмертных». Неужели это полюбившиеся ему дитя тоже обречено? — Будто бы я умираю, — продолжила Русь, но уже тише. Казалось, что она слабела с каждой секундой. — Не говори так, — голос мороза был трескучим, но успокаивающим. Он приложил ладони к пылающему лицу. Холодное прикосновение, но столько в нем была тепла! — Дедушка, что бы не случилось, поклянись мне, что дети мои будут живы, — тихо произнесла она, уткнувшись лицом в грубую ткань его одежды. Она знала, что умрет. Осознание этого не накатило на нее словно ком, не пришло постепенно. Оно просто было. Присутствовало незримо в ее мыслях. Нашептывало на ухо эти слова. Но она не могла позволить детям пострадать. Или она и не мать вовсе. — Внученька, я… — Генерал хотел ее убедить в том, что все будет хорошо. Но Русь поняла это по своему. Она подумала, что Мороз хочет отказать ей в ее просьбе. — Дедушка, пожалуйста! — Отчаянно в вскрикнула она, вцепившись в темный плащ, как утопающий цепляется за соломинку. И быстро, словно в один момент, все вернулось к первоначальному своему виду: Ивану под деревом. Генерала уже не было, а морозный ветер, заменится на аромат прелых листьев. Красноглазый незнакомец стоял так же неподвижно, а сам Ваня не обращал на него ровным счетом никакого внимания. Из тех же кустов, откуда вышел этот странный… страны пока не определились, как его негласно назвать, послышался треск сломанной сухой ветки. Оттуда выбежала девочка. У нее были черные волосы, блестящие в лучах солнца, словно шелк. Бледное личико и темно-пурпурные глаза. Одета она была так же, как и Иван, только ростом и возрастом была меньше. Она быстрым шагом, практически добежала до Ивана. — Иан! — Тиская его за шею бурчала она, — Ты где был? — обвиняюще смотрела она на него. — Я поиграть хотела. Россия всего за несколько секунд перешел с депрессивного настроения на… какое-то радостное. Впервые за несколько воспоминаний страны увидели его искреннюю улыбку. Будто одно присутствие этой девочки уже способно его развеселить. Она отбежала на центр полянки. Прямо туда, где безмолвно наблюдал за ними этот красноглазый парень. Взмахнув рукой она его задела. До последнего момента Америка надеялся, что они его просто игнорируют. Но, как говориться. Надежда умирает последней. Надежда Америки умерла именно с этим взмахом детской ручки. Пальчики прошли сквозь призрака, теперь уже точно призрака. Оказывается, что кроме России никто его не видел. — Мне кажется я ее уже где-то видел, — задумчиво протянул Германия. Имя вертелось на языке, мозг плавился от кипучей деятельности. Он обязательно должен был вспомнить. Чувство неопределенности — определенно одна из тех вещей, которая выводит пунктуального немца из себя. — Ну ее ты уж точно видел, — насмешливо протянул Китай, потягиваясь. Как-то изменилось его поведение, когда он попал в эти воспоминания. То ли слишком серьезным он стал, то ли наоборот — слишком насмешливым. Его охватило какое-то чувство всезнания. Наверняка каждая страна из здесь присутствующих сможет дополнить этот рассказ из действий длинною в жизнь. Америка, о «холодной войне», Германия, о Второй Мировой. Что уж говорить о Франциске, лет триста уж точно будут связаны с ним. — Это Сибирь, — пояснил он. — А, ну ясно… — протянул Германия. — Ах, — протянул Франция, хлопнув себя ладонью по лбу, — Прекрасная Элен! — Воскликнул он, — и как я мог забыть! — Старость, — насмешливо протянул англичанин. Коль выдалась такая прекрасная возможность позлить лягушатника, то грех ей не воспользоваться! — С тебя уже наверное песок сыпется, — продолжал Керкленд, беззаветно улыбаясь. Пока француз закипал на глазах. — Ах, ты! — С боевым кличем Бонфуа набросился на давнего врага, но его смог остановить Германия. Немец, понимая, что они могут тут еще одну столетнюю войну устроить, решил задавить драку в зародыше. — Ростбиф! * — продолжал вырываться француз, сыпя в сторону Англии угрозами и оскорблениями. — А ну заткнулись! -Рявкнул на обоих немец. Они, конечно, не на собрании, но это помогло. В добавок ко всему, он слишком сильно сжал Франциска в своих «объятьях». Это заставило Франца задушено пискнуть, но вскоре и он успокоился. — Как дети малые! — Продолжил их отчитывать Людвиг. — У меня уже в печенке сидят ваши ссоры, можно хотя бы здесь без этого?! Француз и англичанин слегка сконфузились. Слишком убедительно звучал голос немца. Но, как бы то ни было, Англия ликовал, а Франциск задумался о мести. — А это кто? — более менее обстановку разрядил американец. Смотря и наблюдая за спором, они многое пропустили. На поляну вышел какой-то другой мальчик. Он был примерно такого же роста, что и Иван. Чуть смуглая кожа. Радужка, сливающаяся со зрачками. Темные волосы, покрытые коричневым, кожаным колпаком. Одежда была теплая, но ничем особым не выделялась. — Это Монголия, он сын Джучи, — снова пояснил Китай. — А зовут его как? — Американец спрашивал его обо всем и вся. Это было совершенно не похоже на того недалекого, упрямого Джонса. Такая перемена могла произойти в двух случаях: Америке действительно были интересны воспоминания Ивана или он в конец решил задолбать Китай своими вопросами. Яо уже уверовал во вторую теорию. — Вообще-то он и сейчас живет. — Ван отвел взгляд в сторону от удивленного американца. Если его сейчас попросить перечислить страны, которые он знает, то карта мира заметно поредеет. И то не факт, что страны им упомянутые останутся на своих законных местах. Китаец обреченно вздохнул. — Джанджур его зовут, Джанджур, — нервно выдал Яо. — А Сибирь — Елдана, — пересек следующие вопросы Китай. — Но ведь Франциск сказал, что она — Элен. — Не понял Америка. « Господи» Коммунист Яо уже готов был в христианского бога уверовать, лишь бы эта сборная солянка — Америка. От него отвязалась. — Сначала ее звали Елдана, — терпеливо начал он вспоминая учения Конфуция и извечное русское «на дураков не обижаются». — Потом она взяла себе имя Елена, так было проще. А Элен — Это французский вариант имени Елена. Джонс упорно переваривал информацию долгих пять минут. Его надо было похвалить за тягу к знаниям. Либо это была умелая маска, либо действительно: страна подарившая миру гениальнейших ученых, настолько недалека. Страны уже совершенно не обращали на детей никакого внимания и поэтому следующий провал стал для них полной неожиданностью. И их снова перекинуло в другое воспоминание. На этот раз последствия были менее заметны. Намного легче было переживать броски лет на десять — двадцать, чем на целые века. Было сложно сказать, что происходило во время перехода. Некоторые видели яркий белый свет и лишь его, некоторые тьму, давящую и бесконечную. И снова тьма, такая же бесконечная и давящая, как в некоторых переходах. Лишь только несколько ламп на жире разгоняли ее в нескольких местах. Они точно были в шатре. Иван, как и в первый раз здесь, так же сидел в ошейнике, который был прибит к колу, а тот в свою очередь вкопан в землю. Выглядел Иван просто ужасно. Мало того, что одежда, хотя это одеждой и назвать было нельзя, была изорвана в лохмотья. На теле не было ни одного живого места. Руки, в большинстве своем, покрывали царапины, а ноги синяки. Так же приличных размеров гематомы была на левой скуле и порез на правом виске. Где-то кровь еще не запеклась, впитываясь в лохмотья. — Ну и что это было? — Орда подал голос. И страны наконец его заметили. Он сидел на подушках и что-то курил. Запах трав, совсем не едкий, как у того же табака наполнял помещение. Иван ничего не ответил, только сильнее поджал ноги к груди, утыкаясь лицом в стертые коленки. Выглядел Джучи не важно. Под глазами залегли темные синяки. Ногти были обкусаны почти до крови. Он изредка передергивал плечами. Создавалось впечатление, что он сбежал из психушки. — Ты… — Америка немного потупил взгляд в пол, не зная, как начать, — Говорил что-то про его мать, — американец сцепил руки за спиной, шаркая носком ботинка, — Что с ней случилось? Китай немного задержался с ответом. Он не хотел этого вспоминать, да и вообще, все это время хотел забросить в дальние уголки памяти и никогда не возвращаться к этому. — Ее звали Латифа. Красивая женщина, что внешне, что внутренне. Будто бы прекрасная во всем. Не заслужила она всего этого, — Китай устало потер виски с силой зажмурившись. — А она была… — не знал как продолжить свою мысль Италия. Яо понял, что Фелечиано пытался таким образом намекнуть на ее человеческую сущность. — Нет, конечно нет, — покрутил головой Ван, — Она была одной из разрозненных улусов. Не все выжили. Для объединения Империи, многих Темучин просто убивал, но на Латифа решил жениться. Он не видел в ней прекрасное живое существо, ему нужны были лишь крепкие и здоровые наследники и не более. — Он ее убил? — Уже смирившись с суровой реальностью спросил Феличиано. — Да. Зарезал у всех на глазах, в изменах ее подозревал, хотя она тогда беременна была. Отец и сын — два сапога пара. Хотя Джучи вряд ли можно было за это винить, тут скорее Темучин корень всего. — Чёрт, по твоим рассказам Монгольская Империя — сосредоточение всего зла на земле, — взмахнув руками выдал американец. — Зло не зло, а с головой у него точно не все было в порядке, — Как бы то ни было, брата он оправдывать не собирался. — Я там как бы тоже не пил коктейли с зонтиками, лёжа на шезлонге, как видел так и рассказываю! — Возмутился Яо. — Что это было? — повторил Орда еще раз, но настойчивей. Страны затихли. Иван не знал, что ответить. Будто вспышка и он сидит в кандалах, а по его земле текут реки крови от неудачного сопротивления захватчикам. Он не знает, что нашло на него и на народ. Будто какая-то яростная вспышка и… все. Ваня не знал, что ответить, но точно знал, что терять ему уж точно нечего. Именно поэтому он словно птица вскинул голову, зло смотря прямо в глаза мучителя. Сам Иван напоминал маленького зверька, который попал в ловушку, сделать ничего не может, а все скалит свои зубки на охотника. — Ты раб, — холодно отрезал Орда. Он дернул за цепь, что вела к ошейнику на шее Ивана. И тот упал прям перед ним на колени, выставив руки вперед, чтобы не впечататься многострадальным носом в пол. — Мой раб, — Джучи наклонился к Ивану и подцепил своими длинными, аккуратными пальцами его подбородок, заставив посмотреть себе прямо в глаза. Монгол сделал четкий акцент на слово мой, — Мой раб, — повторил он еще раз свои же слова, — И это самое главное. В таком положении они провели не более пяти секунд, но Ивану казалось, что этот кошмар длится вечность. Но в следующий момент, монгол надавил ногтем на мягкую кожу под подбородком, заставив Ивана поднять голову еще выше. В таком положении было трудно дышать, на глазах появились капельки влаги. «Как же ты жалок» нашептывал Ивану его внутренний голос. Джучи долго всматривался в мягкие детские черты. Иван же смотрел ему прямо в глаза. Это было сложно, хотелось отвести взгляд или вообще, зажмуриться. Но пусть хотя бы так. Хотя бы через взгляд он увидит всю ту ненависть и презрение, что Иван хранит в себе эти два века. Ладони сжались в кулаки. Земля попалась в ловушки пальцев, мелкие камушки попали под ногти причиняя боль. Но это казалось легким покалыванием в сравнении с болью душевной. Иван крепче сжал зубы. И вдруг, будто бы какой-то разряд прошелся по его телу. От кончика носа до самых пальцев ног. А Орда только этого и ждал. Он все ждал, когда в ясных глазах вспыхнет красный огонёк, подобный искрам, падающий на трут из-под огнива. На секунду глаза мальчишки, будто окрасились в цвета диких фиалок, что росли в перелеске неподалеку. Каким-то даже нежным движением он заправил Ивану за ухо прядь серебристых волос, которые были короче, чем в прошлом воспоминании, но даже сейчас доходили до плеч. — Я тебя насквозь вижу, — максимально приблизившись к лицу руса прошептал он ему на самое ухо, — Ты ведь чувствуешь это? Ваня напрягся всем телом. Неужели он о… — Вот уж не думал, что под такой ангельской личиной скрывается самый настоящий дьявол. Иван резко подался назад, пытаясь уйти от Орды и его страшных слов. На подбородке от ногтя осталась мгновенно вспухшая полоса. А в грубых ладонях монгола, удочек серебристых волос. Ваня дышал словно загнанный зверь, обхватив себя руками. Будто озноб охватил его израненное тело. Бросало то в жар, то в холод. Джучи снова рассмеялся. Его смех не был злым, но навевал неподдельный ужас. — Это хорошо, что ты сам это осознаешь, — серьезно произнес он хорошенько отсмеявшись. Было страшно и мерзко. А еще больно. Иван крепче охватил себя руками и поджал колени к груди. Больно сердцу, которое не знало чему верить. За мучением не шла благодать, а лишь очередное мучение и подчас намного страшнее предыдущего. А что делать если ты сам себе враг?