Глухая любовь

Калеб Стемфордовский уже 10-й год жил и учился в этом интарнете для глухих и слабослышащих. Не сказать, что он ненавидел это место, но и особой любви не испытывал. То, что он здесь показывало его «особые» отношения с отцом. Хотя нельзя такое говорить про всех обитателей интерната. Некоторые здесь имели хорошую, образцовую семью, но учились здесь, потому что… Потому что им здесь было лучше, потому что они дефектные. Себя Калеб тоже считал дефектным. Многих, даже не так, всех ребят практически постоянно забирали на праздники и каникулы домой. А он? Калеб всегда оставался в интернате, потому что не был нужен отец. Отец если и приезжал, то только, когда его вызывали или чтобы дать ему денег и тот отвязался от него. Пару раз даже делал подарки, но это было, когда парень был невинным ребёнком. Нет, отец не был алкоголиком или наркоманом или каким-то контрабандистом. Он был вполне нормальным человеком, который имел постоянный заработок. Их семья не была богатой, но и бедными их тяжело назвать. Они жили в достатке — этого вполне достаточно. И отец Калеба никогда не бил, не унижал и ничего прочего. Просто сын для него был… Ни кем он не был. Не существовало для него сына. Хоть мужчина и не говорил обидных слов, его отношение к парню было видно со стороны. Калеб привык к этому и практически не реагировал уже на появления и исчезновения отца, точно так же как и на то, что он оставался в интернате на праздники. В интернате было довольно-таки хорошо. Учителя относились к детям практически как к нормальным, преподавал каждый по-своему. В целом жестокого обращения к ученикам не было. Ребята были разные, что общее мнение тяжело было сформулировать. Калеб жил в комнате ещё с двумя ребятами, Рик и Ник, с которыми очень хорошо ладил. Все они были из одного класса и ровесниками, но друзьями друг друга не называли, так товарищами. Парень бегал из угла в угол по комнате, перебирая вещи, словно что-то искал, и он действительно искал. Поняв, что его поиски безнадёжны, он ткнул в плечо Рика: «Ты не видел мою толстовку?», — спросил он. Рик указал пальцем на шкаф. Проследив за его пальцем, Калеб обнаружил толстовку наверху шкафа. Он встал на тумбочку, доставая предмет одежды оттуда. «Ты куда?», — спросил Рик, когда тот надевал толстовку. «На дело», — бросил он, напялив капюшон. Рик только закатил глаза, понимая, что тот ничегошеньки не скажет. Калеб был довольно скрытным парнем, от которого тяжело было добиться ответа, который касался его собственной жизни. И хотя они уже 10 лет живут вместе в одной комнате, парень всё равно не верил никому из интерната. Если быть честным, то ни Рик, ни Ник, ни учителя не видели, чтобы он с кем-то плотно общался. Общался, но не на уровне дружбы, что беспокоило последних. Калеб взял с кровати шарф, обматывая его вокруг шеи так, чтобы можно было закрыть лицо наполовину. Сверху на капюшон он надел шапку, что окончательно скрыть лицо. Теперь только серые глаза виднелись. Вообще парень не был уродом. У него был невысокий рост, среди сверстников, среднее телосложение, тёмные волосы и весьма приятное лицо. Оно было детским ещё, как говорили девочки, которые никогда не выбирали его. Да и сам Калеб толком ещё не любил и не был уверен, что умеет любить. Всё это лицо дополняли пухлые губы. От мамы… Он рассеянно коснулся губ, которые были спрятаны под шарфом, когда отходил уже от здания интерната. Мама была его болезненной темой и воспоминанием. Именно о ней он никому ничего не говорил, когда его спрашивали о матери, то сворачивал тему. Она была для него некой тайной, которая хранилась глубоко в его сердце. Он не помнил маму. Перед глазами мелькали картинки, но ничего конкретного больше увидеть и сказать о ней не мог. Знал, лишь как её зовут — Эллисон. Это он узнал из своего свидетельства рождения, когда влез в архив интерната. Когда-то давно парень спрашивал отца о маме, но тот зло бросил, что она ушла от них и всё. Больше Калеб не затрагивал эту тему с отцом. Но даже, несмотря на это слабое знание, он любил маму. Где-то внутри него теплилась эта невинная детская любовь к человеку, которая родила его, маме. Эта любовь была дарована ему от рождения. Однако он… Резкая боль во лбу, вырвала его из пучины собственных мыслей. Калеб отшатнулся назад, потерев лоб рукой, взглянул на причину и увидел перед собой высокого мужчину в пальто и хорошо уложенными светлыми волосами. У него были зелёные глаза, которые обеспокоенно смотрели на парня и щетина на щеках. — Ты в порядке? — спросил незнакомец, коснувшись локтя парня. Калеб закивал, рефлекторно отшатываясь назад от незнакомца. Не то, что он боялся… Но что-то внутри подсказывало ему, что нужно держаться от него подальше. — Смотри куда идёшь, а то расшибёшься, — промолвил он, убирая руки от него. Парень в очередной раз кивнул, но на этот раз один раз. Он быстро обошёл мужчину, пытаясь скрыться из его вида, но неосознанно задел его за руку. Мимолётное прикосновение, а Калеб почувствовал теплоту мужской руки и мягкую вену на тыльной стороне его ладони. Встряхнув головой, парень пустился на бег, чтобы быстрее покинуть незнакомца. Внутри он ощущал всю неловкость данной ситуации. Неловкость в том, что не мог ответить мужчине и извиниться за столкновение. Обычно он старается не сталкиваться с людьми вне интерната, поскольку боялся, что те с ним заговорят, а Калеб не может им ответить. Точнее может, но ведь они не знают языка жестов, да и дактильную азбуку тоже. Лишь, когда отец приезжал он писал ему ответы в блокноте или в телефоне, ведь тот так и не выучил ни того, ни другого, считая, что сын свободно будет читать по губам. И этому парень действительно хорошо научился. Однако неловкость в общение с простыми людьми была неисправима. За стенами интерната он чувствовал себя… И хорошо, и плохо. Хорошо от ощущения свободы и красоты всего вокруг. Плохо от людей, которые повсюду присутствовали. Мужчина же, с которым Калеб столкнулся с усмешкой, смотрел удаляющейся фигуре вслед. Эту ситуацию он не находил неловкой или ужасной, а даже забавной и всё из-за реакции паренька на его действия. Впрочем, он не придал значения всему этому.