Нереальная реальность

      Миновало три дня. Три ужасно долгих, утомительных, раздражающих дня. Во всяком случае, для меня. На «Черной Жемчужине» всё было как обычно, и все были обычными людьми. Кроме меня. Я, как затравленный зверек, сидела в каюте, лишь изредка показывая из неё нос по потребностям организма. Мы прибыли на Тортугу. И все были довольны и счастливы. Кроме меня. И вроде бы это не правильно. То, что я не была рада. Ведь несколько дней — максимум — и Джек Воробей избавится от проклятья, заживет в полную силу, не опасаясь разных проколов, скажем так. Но нет. Я ходила угрюмая, как Мазарини, глядя на всех исподлобья, обмениваясь короткими, отрывистыми фразами. Видимо, моя атмосфера, или аура, ощущалась на заметном расстоянии, так как ко мне перестали подходить с фразами типа: «Одна женщина на корабле — это уж куда ни шло, но две… явный перебор. Не думаешь?». Конечно же, нет. Ведь женщины — это краски мира. Мы скрашиваем вашу, мужчины, унылую и серую жизнь. Хотя не у всех она такая и не все девушки расписные, словно радуги из инкубатора.       Джек словно и не замечал моего странного поведения. Не замечал, что я избегала его. Точнее, просто убегала. Не замечал, что исчезала с палубы в присутствии Элизабет, не замечал, что скоро врасту в свою каюту. А, может, замечал? А это я не могла заметить, что он заметил, что я не заметила, что он заметил?       На второй день после нашей дивной пирушки я сидела на ступеньках нижней палубы и беседовала с попугаем. Да-да! Это уже была не просто птица. Он напоминал мне Томаса, по которому тоска стала ощущаться только теперь, из-за чего было невыносимо стыдно. Попугай слушал с очень умным видом, лишь изредка пряча голову под крыло, вычищая перья. Потом он перелетал с бочки на колено, потом на плечо, на голову и начинал копошиться у меня в волосах, словно пытаясь докопаться до моих мыслей. Веселый Роджер как раз собирался повторить попытку стащить с меня бандану, как с верхней палубы спустилась Элизабет и уселась рядом. Я только искоса глянула на неё и грубовато скинула попугая с головы.       — Эм, зачем ты себя так странно ведешь? — наконец спросила незваная собеседница.       — Что? В каком это смысле, странно? — возмутилась я, округляя глаза.       — Во-первых, ты смотришь на меня, как на врага. Во-вторых, скрываешься практически ото всех.       — Считай, что у меня боязнь большого скопления народа — неуверенно чувствую себя в толпе, — съязвила я.       — В-третьих, выкручиваешься, словно натворила что-то, — добавила Элизабет.       — Чего ты хочешь от меня? — спросила я прямо, резко глянув ей в глаза. — Чего тебе от меня надо?       — Ничего. Просто решила поговорить.       — А, делать нечего, со мной разговаривать? Ну, ладно, я тогда пойду, — сказала я, собираясь уходить.       Элизабет остановила меня. Пришлось сесть обратно.       — Послушай, Элизабет, не пытайся со мной подружиться и даже просто поговорить. На этой и ближайшей неделе все квоты на разговоры со мной исчерпаны. Ларек закрыт.       Элизабет не поняла иронии, зато четко поняла другое и, видимо, уже давно.       — Хм, я понимаю, это ревность, — улыбнувшись, сказала она.       — Что? — выдохнула я, уставившись на неё, и спокойно переспросила: — С чего ты взяла?       — Оу, Ди, я женщина. Такое трудно не заметить, но, уверяю тебя, не надо ревновать Джека ко мне, у тебя нет повода. Поверь.       — Хм, какая самоуверенность! — саркастично заметила я. — Почему ты считаешь, что я ревную ДЖЕКА к ТЕБЕ? Почему ты думаешь, что я вообще РЕВНУЮ?       Элизабет снова заулыбалась и пожала плечами, видимо, давая понять мне, что «Догадайся, мол, сама».       — Я так и думала, — сухо подытожила я. По полу, мне показалось, мелькнула тень, я обернулась, но сзади никого не было.       — Зачем ты обманываешь себя, Джека, меня, точнее, пытаешься обмануть? — не унималась «подружка».       Я перевела на неё взгляд, несущий смысл, что мне этот разговор совершенно надоел.       — Я никого не пытаюсь обмануть. И, давай закончим на этом. — Но посмотрев на Элизабет, я поняла, что ей либо заняться нечем, либо она решила испробовать на мне свою женскую интуицию. — Хорошо, — набравшись терпения, выдохнула я. — Ты хочешь узнать, есть ли у меня к Джеку чувства или нет? Так? Тебе это подсказывает твоя женская сущность, что я ревную? Мне придется тебя огорчить. К Джеку у меня непоколебимая, стопроцентная благодарность, которую я вряд ли смогу как-то выразить, — он спас мне жизнь. Это, во-первых. Теперь, во-вторых. Я не ревную Джека. И даже к тебе, уж прости. Я на тебя зла. Да, вот так. Потому, что ты хоть и спасла Джека из Тайника, но именно ты его туда и определила, и проклятье на нём благодаря тебе, а ты строишь из себя невинность, желая, чтобы тебя уговаривали исправить твою же ошибку! На этом у меня всё. Позволь откланяться.       Я попыталась подняться со ступенек, и опять мне показалось, что в свете мелькнула тень — и в самом деле, показалось. Элизабет смотрела на меня так, словно я ей компьютер показала: её глаза одновременно выражали и удивление, и недоверие, и даже азарт.       — Ты лжешь! — торжественно и вместе с тем восторженно произнесла она.       — Нет, — отрезала я.       — Будь это так, ты бы сразу ушла, не стала бы разубеждать меня в возможных заблуждениях. Но ты осталась. — Я вздохнула и снова уселась на ступеньку, выражая на лице покорность перед неизбежным, хотя сердце испуганно забилось, а щеки, возможно, налились краской, благо во мраке трюма это вряд ли заметно. — Я не лезу к тебе в душу, просто хочу поговорить.       — Хм, заметно. — Ирония проскользнула в словах.       Элизабет отвела взгляд, до этого неустанно следивший за мной, и сказала мягко, с удивительной нежностью в голосе:       — Я тебя понимаю. Джека, конечно, сложно не полюбить. Я и себе-то в этом признаться боялась, хоть и любила не так, как ты. — «Что? — мысленно возмутилась я. — Она мне сейчас будет рассказывать, что из-за большой и «не такой» любви к капитану Воробью, отправила его неизвестно куда, ну, то есть убила? Прекрасно!». — Я не просила себя уговаривать, скорее корыстно воспользовалась этим. Я просто хочу увидеть Уилла и…       Я прервала её радужный поток мыслей.       — Интересно, как? Только из-за того, что вы оба будете в море? О! Как Калипсо и Джонс… ммм… Но ты не Калипсо, а Уильям — не Джонс.       — Я знаю. Но мне всё равно. Только бы увидеть. Это тяжелое испытание — ждать любимого, знать, что он где-то, возможно, рядом, но вы очень далеки. И для меня это возможность… ещё раз сказать, что люблю, что он мне дорог. — Мне вдруг стало неудобно от чего-то. «Может, она и права… Ради любви… О, Бог мой, о чем это я?!». — Но ты… — вдруг неожиданно переключилась на меня Элизабет. — Твои чувства чище…       — Боже, Элизабет…       Я встала и решительно направилась наверх, но на самой верхней ступеньке остановилась.       — Ты любишь Джека, — уверенно заявила миссис Тернер.       Я наклонила голову и опять-таки вернулась на прежнее место, не решаясь глядеть в глаза.       — Да, — сдалась я. — Люблю. Но ты ему не скажешь, иначе… не скажешь. Джек не узнает.       — Но почему, Диана? Я, ей-богу, не могу тебя понять! — воскликнула она. — Ты мучаешься, путаясь в чувствах, путаешь и остальных. Пойми тебя!       — Потому, — вздохнув, ответила я. — Так должно быть. Потому, что я не смогу быть все время здесь, рядом с ним. А от моего признания Джеку вряд ли что-то будет, а для меня это будет невыносимо… Ты просто всего не знаешь. Так проще, я могу быть рядом с ним вполне спокойно. Иногда может хватить и этого. И на этом точка. Не смей ему сказать.       На этот раз я ушла. Тяжелый разговор был закончен, но легче отнюдь не стало. Если до этого мысли о Джеке были строго регламентированы, то теперь руководило сердце, а не разум. Дабы не давать Элизабет причину для намеков (ну, мало ли?!), я перестала прятаться и стала такой, как была до её появления. Или мне показалось, но тогда показалось очень сильно, или нет, но Джек стал немного другим. Те короткие полутора суток после нашего разговора, что мы шли до Тортуги, он был резким, недовольным, всегда с бутылкой рома. Хотя, может, он изменился чуть раньше, ведь до этого я с ним практически не виделась. Тем не менее, факт оставался фактом. Для меня.       И снова Тортуга, и снова пиратский рай. На берег сошла большая часть команды с приказом вернуться к вечеру. И, как гласит закон: «За теми, кто отстал, не возвращаться». Элизабет осталась на судне, а я отправилась с коком за продуктами. И это было сугубо мое решение. Пойди я с Джеком, и опять бы вляпалась в какую-нибудь историю, а проблемам сейчас совсем не рады, на них нет времени. Возвращались мы позже остальных, почти последними, но вовремя. Ещё с пристани я увидела высокую женщину, стоявшую у трапа на судне. Ведьма. Ну, или колдунья, гадалка и так далее. Я уверенно поднялась по трапу, вслед за коком и уже собралась ступить на палубу, но твердая рука преградила мне путь.       — Ты не пойдешь, — гортанным, но безумно красивым голосом сказала ведьма.       — Что?! — опешила я.       — Ты мешаешь. Ты держишь. Тебе с нами нельзя. Ты его держишь.       — Что? Кого я держу? Джек!       Джек подошел, играя улыбкой, и спросил в чем дело. Не успела я и рта открыть, как ведьма безапелляционно заявила:       — Она помешает провести обряд. Выбирай сам — либо обряд, либо она. Она должна остаться на суше. — Женщина гордо ушла.       Я стояла в недоумении, с занесенной над палубой ногой. Джек виновато улыбнулся, и я поняла, что должна остаться. Хоть и не поняла ни одного аргумента, почему. Я ободряюще улыбнулась, передала кэпу мешок с продуктами и сошла с трапа вниз. Так нужно. Остаться, так остаться.       — Я вернусь, — пообещал Джек с улыбкой.       — Я знаю, — промолвила я шепотом, чтобы он этого не услышал, и махнула рукой.       Теперь надо выйти на пляж и ждать, когда свершится таинство освобождения: полная луна, полный штиль и близость маленького островка.       Я добралась до небольшого пляжа, находящегося на северо-востоке от города. От посторонних глаз, как со стороны города, так и со стороны острова, его защищал стройный забор из пальм и кустов. Пляж был непосещаем, непопулярен, так сказать, а потому и бояться, и стесняться некого. Я собрала дровишек и разожгла костер. Да, Джекки поступил, мягко говоря, по-свински: оставить меня одну, на чужом острове, без ничего, на неизвестно какое время. И, главное, из-за чего? Вот тут-то и следовало задуматься. Осталась я по доброй воле, находясь в твердом уме и трезвой памяти… Стоп. Похоже, ошибочка. Ведь я находилась в трезвом уме и твердой памяти, хотя теперь уже есть сомнения. Но вернемся к главному. Ведьма не пустила меня на борт со словами: «Ты мешаешь. Ты держишь. Тебе с нами нельзя. Ты его держишь». И что это значит? Кого я держу? Кому мешаю? Насколько я помню, то в тот момент я держала лишь мешок с продуктами и вряд ли этим могла кому-то помешать. Теперь, если придать её словам более неординарный смысл, получается, что мешала проведению обряда. Держу его? Это из-за моих чувств к Джеку. Не зря говорят о подобном, видимо. И теперь я его не держу? Но это же бред! Из-за того, что Джекки уплыл, но обещал вернуться, мои чувства вряд ли стали слабее, скорее, наоборот. Мне предстоит день, а может, и два сидеть на этом пляже, совершенно одной, без еды и питья и предаваться безудержным размышлениям, терзаясь предположениями о судьбе Джека Воробья. А потом… А потом Джек приплывет за мной и мы… И что, мы? И мы ли? А! Забыла! А потом мы будем колесить по Карибскому морю в поисках «Летучего Голландца», дабы исполнить данное Элизабет обещание. Хотя, по мне, плевать на это обещание. Что поделать, но своего отношения я к ней не поменяла. И сразу же вспомнились слова: «Мы, мужчины, держим слово, а Элизабет как женщине это ни к чему». Да, благородство Джека не позволит ему обмануть женщину, точнее, женщину по имени Элизабет. Я этой привилегии лишена. И не то чтобы закрадывались мысли, что кэп не вернется за мной. Тут я ему поверила, хоть и не знаю, почему. Но, просто, обидно. Я ж не пыталась его убить или подставить, но между тем, очень часто жестоко напарываюсь на обучающую хитрость пирата под названием: «Ха! Поверила! Опять?!». Но несмотря на всё издевательство своего положения я неустанно верю Джеку и буду продолжать верить, как бы опасно это ни было. Быть может, Джек Воробей отвык, что ему полностью верят и доверяют?