Anything But Obvious

В тринадцать лет идеально исполненный тройной риттбергер больше не радует. В тринадцать Юрий забыл само слово «радость». Сейчас его жизнь сводится к отработанной системе: тренировка, отдых и сон. В тринадцать сон становится самым прекрасным на свете, потому что только в забвении он видит яркие, красочные истории, в то время, как в реальной жизни всё имеет однообразные, серые, совсем не привлекательные тона. Яков видит изменения в нём, и пытается ободрить при любом удобном случае. — Ты будешь праздновать Пасху с дедушкой? — спрашивает Яков, когда Юрий наклоняется над барре и поднимает правую ногу вверх, образуя ногами идеальную вертикальную линию. — Возможно, — отвечает он, сохраняя позицию. Один, два, три… — С нетерпением ждёшь выходных, не так ли? — Вероятно. Семь, восемь, девять… — Ты мог бы уйти немного раньше. Ты хорошо потрудился на тренировках. Сезон не начнётся ещё в течении нескольких месяцев. Юрий опускает правую ногу и поднимает левую. — Мне некуда торопиться. Один, два, три… — Сомневаюсь, — говорит Яков, — Меня начинает бесить постоянное вибрирование твоего телефона. Сколько смс в день ты получаешь от своего деда? — Это не ваше дело, — рычит Юрий, сбиваясь со счёта. — Ты не закончил, Юрочка! — пропевает Виктор с другой стороны зала. — Заткнись! — рявкает Юра на него, чуть не потеряв равновесие. Он помнит день, когда впервые увидел Виктора, своего героя. И все нелепые слухи о нём разом оказались правдой. — Юрочка, иди домой, — говорит Яков, — Это приказ от твоего тренера. Юрий опускает обе ноги назад к гладкой деревянной поверхности пола и смотрит вверх, на Якова, в оцепенении. — Что? — Иди домой, — говорит он, — Восстановление столь же важно, как и обучение, а ты пренебрёг им. — Я восстанавливаюсь! Я пытаюсь прийти в норму! Я же делаю эти чёртовы массажи, не так ли? — Не в массаже дело! — рычит Яков, — Какой день будет в следующий четверг, Юрий Плисецкий? Юра сжимает губы в тонкую, плотную линию. — Ответь мне. — Её день рождения, — отвечает он хриплым голосом. — Смею предположить, что именно из-за этого твой дедушка заваливает тебя сообщениями во время тренировок. Ты хоть раз ответил ему? Юра чувствует, как из-за подступающих слёз начинает щипать глаза — это унизительно. Он борется с этим каждым граммом уверенности, что осталась в нём. Он не расплачется в зале. Ни за что. — Я не хочу возвращаться, — шепчет Юрий. Он не выдержит этого. — Ты помнишь, что написано в введении той книги по медицине? — Яков… — Какой должен быть первый шаг после получения опасной травмы? — Это глупая метафора, — шипит Юрий. — Отдых пострадавшего до полной реабилитации, — заканчивает Яков, — Прошло уже десять месяцев, не так ли? Так что дальше? Начинать растягивать нежные, зажившие мышцы. — Это не травма ACL!* — кричит Юрий, — Это грёбанный День рождения моей покойной мамы! Весь зал затихает. Юрий слишком зол, чтобы сдерживать свои эмоции. Яков медленно приседает рядом с ним. Некоторые делают вид, что вернулись к своим тренировкам, подглядывая, а другие же в открытую наблюдают за ними. — Не велика разница, — говорит Яков, — Поверь мне. Тебе стоит зарубить боль в её расцвете, нежели ждать пока она превратится во что-нибудь более серьёзное. — Яков… — Отправляйся домой, — говорит он, — Мы уже выполнили весь план на неделю. Юрий мог ударить его. У него есть один или два подобных опыта в прошлом, хотя реакция Якова ограничивалась только словами, что он должен большее предпочтение отдавать силовым тренировкам. Яростный, но бессильный Юрий пробежал мимо него, накидывая огромный свитер, скрывающий форму. В тот же вечер он возвращается в квартиру дяди Антона и тот милостиво не спрашивает, почему Юрий проводит всю ночь плача.

***

Сейчас здесь всё не правильно. Воспоминания о слишком ярком солнечном свете на снегу и ветре на его лице заставляют сердце Юры биться в груди. Всё портит небольшой мраморный надгробный камень под деревом на берегу озера рядом с его детской площадкой. Весной всё здесь становится зелёным, с переливом разноцветных набухших бутонов, но по необъяснимой причине Юрий ненавидит это. — Довольно необычный выбор, не думаешь? — спрашивает его дедушка. Юрий не отвечает. — Но это то, что она сказала мне, — продолжает Николай, — Прямо здесь, под деревом рядом с озером. Я думаю она делала это для тебя. Помнишь, как ты катался здесь каждую зиму? Юра ненавидит это. Он ненавидит даже упоминания об этом. Почему кто-то должен помнить о мёртвых? От этого нет пользы, лишь боль. — Это было давным-давно, — грустно говорит дедушка, наблюдая за молчаливым внуком, — Возможно, ты уже не помнишь этого. — Я помню, — говорит Юра. Его голос как нельзя лучше показывает, насколько он ненавидит вспоминать об этом. — Она любила смотреть как ты катаешься, — продолжает Николай, — Может быть поэтому она хотела быть здесь. — Она не может ничего увидеть, она мертва. Будь он проклят, если ещё хоть раз встанет на это богом забытое озеро. На несколько секунд в воздухе повисает напряжение, а потом тяжкий вздох. — Я знаю, Юра. — Можем ли мы пойти домой? Дома не лучше, чем здесь — всё в этом доме до сих пор напоминает о ней; её шали до сих пор висят в открытом шкафу в коридоре, её книги всё ещё сложены на полках — но ничего лучше Юрий не может придумать в этот момент. — Ты не хочешь сказать что-нибудь? — Я не любитель говорить с плитами из гранита, как ты, дедушка, — говорит он, и поворачивается на пятке. Трава бьет по его голым коленям, когда он направляется вверх к ветхому домику на вершине холма. — Юрий, — дедушка кричит вслед ему, но внук не оглядывается назад.

***

Фигуристы, которые занимались с Юрием на одном катке стали избегать его после известий о смерти его мамы. Никто и не предполагал, что Юра может устроить такой переполох. Даже Виктор держит рот на замке. В течение нескольких недель Юру обходили стороной, ограничиваясь редкими взглядами и тихими обсуждениями, что очень раздражало, но, в принципе, было ему на руку. Эти люди наскучили Плисецкому ещё пару месяцев назад. Его мастерство было на более высоком уровне, чем их, и все это знали. Единственный кто шёл в ногу с ним — Виктор Никифоров, но, если честно, без него было даже спокойнее. Он очень удивляется, когда после очередной тренировки, открыв свой шкафчик, находит там контейнер с запиской. Юрий хмуро смотрит на неё в течение нескольких секунд, затем оглядывается на каждого из остальных пяти мальчиков, что переодеваются рядом с ним. Никто из них не наблюдает за ним. Юрий поворачивается к контейнеру и, смутившись, сдирает липкую записку. Моя мать сделала это для меня после того, как мой отец умер, а затем делала это каждый раз стоило мне только загрустить. Может быть, это поможет и тебе? Почерк ужасен, а записка не подписана. Юрий прикрепляет записку на внутреннюю сторону его шкафчика и, закрыв дверцу, открывает контейнер. Внутри полдюжины пельменей — Юрий сразу почувствовал потрясающий запах, и его желудок заурчал. Это баранина? Он принюхивается, поднося контейнер ближе к лицу. Это определенно баранина. Он любит баранину. Есть более тонкие ароматы, он не может определить их происхождение — они пряные и интригующие. Юрию вдруг очень захотелось есть. Он смотрит на других мальчиков в раздевалке. Был ли это один из них? Естественно он не знал, умеет ли кто-нибудь из них готовить. Может быть, это был Яков? Но однажды Юрий уже пробовал стряпню Якова, и едва выжил. Кто из них потерял отца? Юрий никогда не интересовался их жизнями. — Что это за запах? — говорит Виктор, выглядывая из-за плеча Юрия. Похоже, что запах еды куда сильнее уважения к трауру Юры, — Ох, пельмешки! — Отвали, Никифоров, они мои, — рычит Юрий, захлопывая крышку контейнера. — Ты не поделишься? Ты ужасен! А ведь я был так мил к тебе. Он отворачивается, принимая самый обиженный вид. Юрий подходит к нему, обнимая одной рукой за талию. — Знаешь, — начинает Юра, — Если ты поставишь для моего первого сезона в взрослой лиге короткую программу, то я дам тебе один из этих пельмешек. — Ты просил меня об этом уже несколько раз, и каждый раз я отказывал. И теперь ты думаешь, что я сделаю это ради одной пельмешки? — говорит Виктор поворачиваясь к нему, обиженно смотря на парня. — Да, — отвечает Юрий. — Хорошо, ты прав. Я сделаю это для тебя. Юра открывает контейнер и Никифоров берёт оттуда пельмень. Виктор визжит. — Приятно иметь с тобой дело, Юрочка. Увидимся! Выходя из раздевалки, он кидает пельмень себе в рот, восклицая: «Ох, баранина!». Юра усмехается. Ему совершенно всё равно на утрату — за один день можно налепить такую гору пельменей, что все его напарники не смогут одолеть её. Теперь у него есть золотая программа для его первого сезона в взрослой лиге. Он даже чувствует… Юрий не знает, что конкретно он чувствует, но он определённо что-то чувствует. Это тепло и приятно. Большинство людей, даже самих близких для Юрия, оставили его переживать эту боль в одиночестве. Юре очень приятно знать, что кто-то волнуется за него. Он пробует один пельмень, кидает его себе в рот. Боже, это настолько вкусно, что неприличный стон вылетает из его уст. Когда в последний раз ел домашнюю еду? Юра собирался расспросить парней, не видели ли они кто принёс ему контейнер, но сделав только шаг его чуть не сбивает пронёсшийся мимо него фигурист из Казахстана, имя которого Юрий никак не может запомнить. Он думает, что нужно будет спросить ребят, когда они будут в полном составе, откладывая расспросы на следующий день. И забывает об этом.

***

Всё сводится к тому, что Юрий летит в Японию за Виктором — он обещал поставить ему программу в той пельменной сделке! Он не обсуждал это путешествие с его тренером, и технически это может стоить ему карьеры, но сейчас его заботит совсем не это. Главное сейчас — притащить Виктора обратно в Москву и держать его там до тех пор, пока он не выполнит свою часть сделки. Многое происходит в этом маленьком городе, и большинство из этих событий до чёртиков раздражают Юру. У Виктора появляется новый парень, и самое ужасное — их имена очень похожи, а позже они соревнуются за право тренироваться с Виктором, и всё, что в итоге получает Юрий — боль. Есть лишь одна хорошая вещь, которая происходит в Хасецу. Юрий наконец понимает, что значит проиграть. На первых порах он был в ярости, но когда он тащит свою сумку обратно в аэропорт, чтобы сесть на первый рейс обратно в Москву, он наполнен новым ощущением. Только после двадцати минут ожидания в терминале, что он понимает, что это. Это не то, что он привык чувствовать. Всю свою жизнь он был лучшим, потому что никто вокруг него не был достаточно хорош, чтобы быть угрозой. Но теперь есть Кацудон, который может быть одним из лучших фигуристов из всех, что когда-либо видел Юрий, и теперь, когда Виктор гостит в Японии, тренируя его, он будет становиться лучше. Мощная, ядовитая смесь гнева и адреналина начинает стучать в венах, съедая его всего и сразу. Юрий собирается победить Кацуки. Он будет тренироваться утром, днём и вечером каждый день до Гран При, если это поможет ему выиграть. Он будет. Он должен. Потому что, если он не сделает это, что, черт возьми, он будет думать о себе? Есть что-то, что пугает Юрия в этих новых ощущениях, но он обратит это себе на пользу. Может быть, он сейчас горит, но это лучше, чем быть замороженным.