Anything But Obvious

Юрий с улыбкой продаёт свою душу лучшей приме балерине, целуя её руку. Он работает усерднее, чем когда-либо, изгибая тело под таким углом, что и не снился ему ещё месяц назад. — Яков и я закончили с твоей произвольной программой, — говорит Лилия ему в среду — или в четверг? Юрий потерял счет дней после начала его тренировок. Юра делает арабеск*, задерживаясь так на несколько секунд, впитывает и анализирует боль, чтобы исправиться. — Ты будешь катать под Аллегро аппассионато в B миноре, — продолжает Лилия, — Тут будет четыре позиции. — Шесть, — говорит Юрий сквозь боль. — Не будь так самоуверен, — возражает Барановская. — Я не самоуверен… — Выше, — говорит она, и Юрий поднимает ногу ещё выше. — Я хочу шесть позиций, — говорит Юра, — И четыре из них во второй половине. — Переход. Он опускает ногу обратно на землю, меняя на другую, может быть, слишком страстное желание научиться делать расширенный арабеск помогает ему преодолеть боль. — Это твой первый сезон, Юрочка, — говорит Лилия, — Тебе необязательно выигрывать. — Я не просто хочу победить, — отвечает Юрий, крепко сжав челюсти, пытаясь выглядеть грациозно, несмотря на напрягшиеся и болящие мышцы спины и ног, — Я хочу побить мировой рекорд. И я побью мировой рекорд. — Жадный, — ухмыльнулась Лилия, — Грань между амбициями и корыстью очень тонка. — Я хочу шесть позиций и две комбинации. — Ты не выдержишь такую нагрузку. — На Гран При я готов вершить невозможное. — Юрий Плисецкий, как твой тренер я уверяю — это лишь трата времени. Даже Виктор не выдержал шесть позиций в пятнадцать. У тебя просто не достаточно опыта для такой программы. — И в чём же тогда смысл, чёрт возьми? Лилия не отвечает, но Юра чувствует как на плечи ложится груз её недовольства. — В чём смысл выступать с такой банальной программой? Я начинал кататься не ради этого, Барановская. — Тогда из-за чего же? — грозно спрашивает она. Юра открывает рот, чтобы ответить, но он не знает истинной причины. Он не помнил зачем начал кататься. Ему просто это нравилось, разве нет? Единственное, что он помнит — это яркие солнечные блики на снеге, резкие порывы ветра и как он катался по замерзшему озеру… Юрий чувствует резкую боль где-то очень глубоко в сердце, и прогоняет воспоминания. Если бы он всего лишь любил кататься на коньках, то не добился бы таких успехов. Ему не нужно любить. — Чтобы быть не таким, как все, — отвечает он, несколько запоздало, но достаточно, чтобы почти убедить себя. Это не может быть правдой, но Юрию кажется, что он может поверить в это, если будет достаточно долго думать так. Лиля смотрит на него властно, скрестив руки на груди, а ткань её свитера шуршит, когда она становится на другую ногу. — Шесть позиций и две комбинации, — говорит она после долгой паузы, — Антраша**. Пятая позиция. Юрий опускает ногу, начиная задыхаться. — Пятую позицию! — Лилия лает, и тело Юрия мгновенно напрягается, — И один-два-три…

***

Ненависть, оказывается, имеет имя и омерзительно противное лицо Жан-Жак Леруа. Юрий видит в своих снах нахального и отвратительного Леруа, просыпаясь с бьющейся в венах ненавистью. Или же это всё усталость? В моменты затишья Юра иногда слышит, как Яков ворчит о неправильно сбалансированной подготовке, но никогда не отвечает ему. Сейчас для него важнее — откажут ли его ноги, если он решит остаться на льду хотя бы до двух часов ночи? И плевать, что весь город уже спит, это не их дело. Юрий убедил себя, что виной его прошлого проигрыша была плохая растяжка и отсутствие перехода между позициями. Но сейчас это почти восполнено. Он не повторит своих ошибок. Сейчас уже третий раз как он тренирует аппассионато, и он чувствует, как его ноги горят, легкие вот-вот прекратят работать, а волосы прилипают к потному лицу. Ему необходимо прокатать программу ещё один раз, а после он отправится к себе в номер. Он приземляется на внешний край лезвия конька, его лодыжку выкручивает, и Юрий вскрикивает, врезаясь в стену с громким стуком. Сердце бешено бьётся, голова закружилась, Юрий лихорадочно собирается с свои мыслями, оценивая свое состояние. Боже, пожалуйста, не дай ему получить разрыв. Он сгибает пальцы ног в его коньках. Укол боли, но нет, не разрыв. Просто растяжение связок. Блядь. Он не может получить растяжение сейчас. Послезавтра мужское одиночное катание. Юрий медленно-медленно садится. Не только лодыжка ноет от боли, но и бедра, ребра, грудь. Все болит. Все его тело является скопищем боли. И теперь у него вывихнута лодыжка. Это не помешает ему выйти на лёд. Он дергает шнурки, и… — Дерьмо, — он рыдает, когда тянет слишком сильно, — Дерьмо, боже как же больно. Ебать. Она определенно вывихнута. Все тело Юрия начинает трясти. Это не должно было случится. Не сейчас. Не тогда, когда до выступления менее тридцати часов. Он щурится и откидывается к стене, заставляя себя успокоиться. Всё в порядке, говорит он себе. Ебанное растяжение связок. Хуже боли уже не будет. Если придётся, то он будет кататься. Он должен. Он будет насиловать свою собственную лодыжку, если это необходимо для победы. Он доведёт всё тело до изнеможения на всю оставшуюся жизнь, если придётся, и выйдет из этого дерьма в блеске славы с золотой медалью на шее. Он дрожит. Не от боли, а только потому, что он сидит на льду. Он наклоняется вперед и закрывает лицо руками. Слезы щипят в уголках его глаз не потому, что он расстроен, а потому, что он зол. Он держит слёзы в себе, вдавливая лодыжку в лед, чтобы ослабить боль, чтобы он мог покинуть каток с достоинством. Он не будет перехвачен папарацци плачущим и хромым. Он не будет столь очевидным. Он не будет.

***

Юрий выходит вторым. Во время свободной программы он падает потому, что его лодыжка до сих пор болит. Как минимум, он всё ещё способен подняться и продолжить. Яков кричит на него, но Юрий выступает на максимуме своих возможностей. Он знает, что некоторые фигуристы с радостью получили бы его оценку, но для Юры это не провал. Юрий спотыкается, когда едет к Якову, стоящему около ряда складных стульев около стены. — Юрий! Яков ловит его за руку прежде, чем парень падает на пол, и сразу же сажает его на ближайшую скамейку. Гнев на лице тренера улетучивается. — Где? — спрашивает он. — Всё в порядке, — Юре приходится сжать зубы, чтобы не закричать от боли — его лодыжка словно в огне. — Где? — Левая лодыжка, — он закрывает глаза и облокачивается головой об стену. Яков приседает перед ним, аккуратно снимая конёк. Он ещё ни разу не видел Юру таким. Это ужасно. — Бог мой, парень, это уже даже не синяк! Как давно это случилось? Юрий не отвечает. — И ты катался с этим? — рычит Яков, — Ты к хуям запорол свою лодыжку ради свободной программы! Думаешь она вылечится сама по себе? — Но я же сделал это, не так ли? Юрий привык видеть Якова злым, привык видеть его раскрасневшееся лицо, и что он матерится на него. Но сейчас, в первые, он настолько зол, что по коже бегут мурашки. — Мы отправляемся на МРТ, — говорит он. — Яков… — Клянусь богом, Юрочка, если ты будешь сопротивляться, то не видать тебе Гран При, — он достаёт свой телефон, нажимая что-то, — Так что ты, мать твою, думаешь? Ты не будешь кататься с растяжением связок. — Остынь, я в порядке! Если я получу серебро… — К чёрту награды, Юрий, ты мог нанести своему здоровью непоправимый ущерб! — кричит Яков, — Мы не пускаем людей на лёд с растяжением связок не как наказание, а потому, что катание на коньках физически обременительно и опасно! Ты мог переломать свои сухожилия пополам и никогда больше не ходить! Юрий закрывает глаза, хватаясь за край скамьи. Он знал об этом, разумеется. Яков разговаривает с кем-то по телефону, после убирая его и, смотря на Юру: — Это должно прекратиться. — Не понимаю о чём ты, — Юрий отводит глаза. — Заткнись, ты знаешь, что я имею в виду. Думаешь, что я не вижу этого самоубийственного взгляда? — Я не… — Заткнись, Юра, и позволь мне закончить. Юрий скалит зубы и одевает куртку команды России. — Это началось, когда ты вернулся из Хасецу. Ты перестал о чём-либо заботиться. Только конкуренция, и ты потерял всякое чувство сдержанности и умеренности. Это не нормально, Юрий. Это не позволит добиться успеха. — Не бороться не вариант! — кричит Юрий, — Если бы я рассказал тебе о растяжении, ты бы не пустил меня на лёд! — Юрий, ради бога, тебе пятнадцать! У тебя ещё много сезонов впереди! — Я не забочусь о следующем сезоне, я забочусь только об этом! — голос Юры продолжает становиться все громче и громче, — Я должен побить рекорд Виктора и Кацуки, и выиграть золото на моем первом старшем сезоне, потому что иначе зачем? — Ты даже не слышишь себя, глупый мальчишка? В катании есть более важные вещи, чем быть лучшим! — Не для меня! — Юрий встает, отстаивая свою точку зрения, но это оказывается плохой идеей потому, что только с одним коньком его центр тяжести сместился, и он приземляется на его больную лодыжку. Сдавленный стон вырывает из его горла, и он начинает падать. Яков хватает его на руки. — Мм… поставил, поставил меня немедленно! Яков не слушает. Он несёт Юрия по коридору, несмотря на его бормотание и протесты, прямо через вестибюль, полный фигуристов, которые смотрят на багровую лодыжку. Наступает суровая и тяжелая тишина между ними. Снаружи задымлено — улицы забиты автомобилями, пешеходами и велосипедистами. Юрий держит голову отвернутой от Якова, не потому, что он пытается скрыть тот факт, что он плачет, а потому, что Яков смотрит на него, только делая его злее. — Юрий, — говорит его тренер, в конце концов, ярость прошла, оставляя печаль, — Я обещал твоей матери, что буду присматривать за тобой, и я не смогу этого сделать, если ты будешь сопротивляться. Юрий напрягается, но сердито и решительно молчит.

***

Его лодыжка заживает достаточно быстро. Это не было тяжело. У него есть три длинных недели до Барселоны, и Яков соглашается с тем, чтобы поддержать его, при условии, что Юрий сможет сдерживать себя. Чем дольше он не тренируется, тем дольше он находится со своими мыслями наедине. Тем темнее и меньше становился его мир. Все кажется ему скучной рутиной, даже скрываться от своих дерьмовых раздражающих поклонников. Он надевает маску, когда люди смотрят, но стоит им отвернуться, как маска спадает и показывает пустоту, в которой он существует. Юрий даже не знает, почему ему грустно — или же «грустно» неправильное слово? Он не знает, что с ним происходит, когда он не на льду. Барселона — хороший город, по крайней мере. Юрий любит звук мягкой испанской болтовни, любит золотые огни города. Он хотел бы узнать его лучше, наверное, если бы он мог вспомнить, что значит «радоваться». А потом, в один прекрасный, ничем не выделяющийся день, что-то происходит.

***

У Юрия Плисецкого были незабываемые глаза воина. Что, черт возьми, это вообще значит? Это нелепо. Это даже не имеет смысла. Это… ну, это неожиданно. Отабек Алтын непредсказуем. Какой фигурист будет разъезжать на мотоцикле вокруг города в тысячи миль от дома? Хотя, возможно, более интересный вопрос в том, какой фигурист едет с ним? Юрий не собирался, но проводит остаток дня с ним. Он не ожидал, но его затягивает в их разговор. Время протекает сквозь пальцы, как вода. Уже вечер, но никто из них не замечает этого, а на улицах Барселоны, за пределами кафе, сияет золото. — Подожди, — говорит Юрий, — Пельмени… Отабек странно смотрит на него. — Это был ты, не так ли? — спрашивает он, — Пельмени. Ещё в Москве. Проходит несколько секунд прежде, чем он осознаёт. — Ничего себе, — отвечает он, — Не думал, что ты помнишь. — Конечно, я помню, — говорит Юрий, криво усмехнувшись, — Пельмени вроде этих — незабываемы. Он улыбается, а броня Юры рушится с невиданной скоростью. — Рецепт моей матери, — объясняет он. — Я помню, — говорит Юрий, — Они превратили дерьмовый день в хороший. Юрий вдруг понимает, что покраснел, стесняясь признать, что-то настолько личное. Он отворачивает голову в другую сторону, начиная пить кофе. — Ну, хорошо, — говорит Отабек через несколько секунд молчания, и Юрий смотрит, чтобы снова увидеть улыбку казаха, — Именно поэтому я сделал их. Ты всегда казался грустным, особенно в те дни. Юрий не знает, что ответить, так что он ничего не говорит. — Словно под идеально скрытой оболочкой что-то треснуло. Я предполагал, что понимаю тебя. И я хотел смягчить эту боль пельменями. Юрий смеется, удивлённый. Вдруг его ошарашило осознанием того, что это прошли недели, или даже месяцы с момента, когда он в последний раз смеялся над чем-нибудь. — В этот день всё перевернулось с ног на голову, — признается Юрий. — Тогда я рад, что я смог сделать твой день немного менее скучным, — говорит Отабек, и в животе Юры зарождается тепло.