Следы незримые

Те, что были необходимы, Оставляют следы на сердце, На судьбах. Следы незримые. Еще бы вспомнить откуда - В коробке конверты, конверты... Перевязаны лентой. И едва прикрытые дверцы За собой оставляют любимые. Jina_Klelia, Неспалка №23. P.S.

«Милая Анна… Неужели теперь уже никогда мы не увидимся с вами? Впрочем, даю вам слово. Докучать своим присутствием более не стану. Слишком многое было сказано. И, увы, слишком многое было сделано. Пожалуй, иногда не видеть лучше, чем видеть. Забыть, к сожалению, тоже невозможно. Но можно усыпить память. Во сне меньше болит…» 1840 год, весна В глазах ее, словно спичка, вспыхнуло чувство, имени которому не было, и, как спичка, быстро погасло. Она будто бы погрузилась во мрак, утаскивая его за собой. Он и не сопротивлялся. Он тоже был во мраке. - Это все? – тихо спросила Анна, сжимая в руках шкатулку с наградами. – Ничего больше не было? - Более мне ничего не передавали. Нужно бы узнать, есть ли наследники… - Наследники отыщутся… Анна растерянно раскрыла шкатулку. - Любящим правду, благочестие и верность, - прошептала она, глядя на орден Святой Анны. Смотрела долго, пристально, будто чем дольше будет смотреть, тем скорее привыкнет к страшной правде, открывшейся ей, а потом подняла глаза на Михаила, - как это случилось, Миша? Ты знаешь что-нибудь? Тебе сказали? - Из рапорта полковника Головина известно лишь то, что его тело нашли после сражения в числе убитых. - В числе убитых, - глупо повторила Анна. Потом встала с кресла и подошла к окну, не выпуская шкатулки из рук – словно бы в ней сосредоточилась жизнь, а потом тихо, едва слышно, проговорила: - прости Миша… Я должна побыть одна… Я не могу сейчас… с тобой. Она удалилась быстро, шелестя юбками, а Миша смотрел ей вслед, чувствуя, как сжимается сердце. Зима была трудной. Трудной для понимания всего, что они натворили, трудной для смирения перед свершившимся, трудной в познании самих себя. После дуэли с Владимиром Корфом, лучшим другом, за которого в других обстоятельствах он отдал бы жизнь, Репнин уехал в Петербург. С Анной. Ставшей теперь его невестой. Он по-прежнему выполнял поручения императора особого характера и ожидал возвращения на службу, желая и не желая его одновременно. Потому что правда о происхождении Анны могла всплыть в любую минуту и повлекла бы за собой не самые приятные последствия. Но прошедший через столь многое, Репнин готов был жертвовать. Ради Анны – готов. Она же, чтобы соблюсти приличия, до свадьбы жила в доме князя Оболенского с Натали Репниной и казалась счастливой и совершенно успокоившейся. Ее умиротворение передавалось и ему. Их дни и вечера были исполнены нежности и тихой страсти. Они узнавали друг друга заново, поскольку прежде, кажется, связывала их одна только влюбленность. А теперь – сплетались корнями так, что не разрубить. Находили друг в друге все больше того, что сулило им надежду на счастье. И Михаил с нетерпением ждал того дня и часа, когда, наконец, сможет назвать Анну своей супругой, княгиней Репниной. Они, наверное, продолжали бы жить в этом неведении, если бы однажды его не вызвал к себе Цесаревич, не прятал бы глаза, не бормотал бы что-то о том, что у барона Корфа, кажется, совсем не было близких людей. И что-то еще, чего князь Михаил никак не мог понять. - Что же, вы хотите сказать, что Владимир?.. - Барон Корф погиб, - выпалил Александр Николаевич и протянул Репнину шкатулку с наградами, - Вот… Случайно узнал обо всем и посчитал, что разумнее сообщить лично. Мне ничего не известно о его семье. Отдайте родне, не сочтите за труд. Остался ли кто-нибудь на всей земле ближе Владимиру Корфу, чем он сам и Анна? Миша не нашелся, что ответить. Пожалуй, что так, как они, никто не знал барона. Так, как они, никто его не любил. Несмотря ни на что. Немыслимо. Безнадежно. Но самое страшное – сообщить Анне. И понимать, что эта весть убьет ее. В последнем он не сомневался. Слишком хорошо он знал теперь женщину, которую любил. Эту ночь он провел без сна. Сидя за столом, он устало потирал виски, а на скатерти перед ним стоял бокал с нетронутым бренди. Анна вошла в это утро, кажется, не менее изможденная, измаявшаяся, чем он сам. Платье на ней было черным. И Миша невольно ужаснулся той бледности, которая так ярко оттенялась ее трауром. Она смотрела на него в упор. Смотрела так, будто чувств в ней не осталось. Будто она похоронила уже не только Владимира, но и его. И саму себя. В руках ее было обручальное кольцо – то самое, что он подарил ей на помолвку. Она положила его на стол перед Репниным, словно бы разделяя их навсегда. Миша вздрогнул, но взгляда не отвел. Он только и мог теперь смотреть на это кольцо. Когда-то оно принадлежало его бабушке. - Я уезжаю сегодня же, - твердо сказала Анна, но он знал, как трудно дались ей эти слова. - Ты же любишь меня, - проговорил он не в силах терпеть эту муку и, зная, что не сумеет ее убедить. - Люблю, - хрипло ответила она, - и оттого, что люблю, женой твоей не стану. Прости. Она хотела уйти. Он не дал. Вскочил с места, дернул за руку на себя, прижал к груди. - Не пущу… Ты никуда не уйдешь. Куда ты без меня? Куда мы друг без друга, Аня? - Я не знаю, - простонала она, но не вырывалась, - но я смогу… Господи, Миша… Мы же убили его. Мы вдвоем убили его. И мы прокляты за это. Перед Богом прокляты. Он всегда будет между нами, как ты не видишь этого? Как бы сильно мы ни любили, Владимир Корф всегда будет… стеной… которую не сломаешь. Она все-таки заплакала. Миша прижал ее крепче. Осыпал поцелуями макушку, виски, нежное уставшее, будто постаревшее за одну ночь лицо, переместился на шею, стянутую глухим воротом. Выдыхал ее имя, не в силах верить тому, что теряет ее, что уже ее потерял. И она поддавалась ему. Откинула голову назад, словно бы подставляя себя его поцелуям. Шептала в ответ его имя. Пальцами судорожно цеплялась за его сюртук. Кто они, если не муж и жена? Есть ли хоть кто-то, кто имел на этой земле больше прав называться супругами? Все закончилось разом. Она разорвала объятия. Оторвала себя от него – будто с мясом. Больной ее взгляд сделался совсем черным. Это не Анна была перед ним. Перед ним был приговор ему самому. Она не сказала более ни слова. Она вышла из комнаты, шелестя юбками. Не оглянулась. Не медлила. Ушла. А князь Репнин долго еще смотрел на кольцо, оставшееся на столе. Зная, что никогда уже не будет счастлив.