Следы незримые

«… во сне меньше болит. Это верно, с какой стороны ни посмотри. Истина, которой учишься с годами. Прежде я принимал жизнь как должное, встречал каждый ее день с саблей наголо. Потом я не заметил, как утратил самое важное, для чего стоило лишь остановиться и убрать оружие в ножны. Можно ли было все изменить, нежная моя Анна? Сколько бы мне ни осталось, я всегда буду спрашивать себя, мог ли я все изменить, если бы все было вовремя? Как жаль, что этого уже не узнать… Как жаль, что я опоздал…» 1842 года, лето Косые лучи заходящего солнца сыпались сквозь ветви деревьев, разукрашивая коричневатую дорогу причудливым узором из света и тени. Узор был живой, меняющийся, подвижный, он дышал, как дышит сама природа. По другую сторону дороги деревья не росли. Лужок. Вдалеке поблескивавшая речка. Козы. Картина мирной сельской жизни, милая сердцу всякого, кто покидает город, вызывающая умиление и, может быть, даже желание жить другой, естественной, простой жизнью, лишенной изысков. Князь Репнин лениво обмахивался платком, поскольку жара действовала на него удручающе. И думал, что никогда не желал жить помещиком. Дела семьи привели его в N-ск. Маленький городок на юге, куда он ни за что не поехал бы, если бы не отец, желавший купить там землю, примыкавшую к их поместью, но принадлежавшую соседям. Здесь он изредка бывал еще мальчишкой. И совсем не умел вести деловых разговоров. Оставалось надеяться на поверенных. Своего интереса в этом деле князь не имел. Поместье было включено в приданое Наташи. Но и поехать, кроме него, оказалось некому. Дела, впрочем, решились быстро. В каких-то два дня. Он заезжал в N-скую управу. Обедал у немногочисленных друзей отца. Ночевал в имении, хоть там и было мало что готово, кроме нескольких комнат – дом почти нежилой. А в один из последних дней перед отъездом встретил Анну. Сначала будто почувствовал жестокий удар в грудь. И только потом понял – она. Странно было увидеть ее именно теперь. Странно, что только теперь понял – ничего никуда не делось. И вместе с тем, он очень ясно сознавал: и не могло деться. Он сам не позволял. Прошло два года. Эти два года она незримо оставалась с ним. Графиня Элен Красинская, оттопырив пухлый мизинец в сторону, отпила из чашки. И что-то сказала про то, что лето в этом году изнурительное, но лучше чаю жажды ничего не утоляет. А в следующую минуту в комнату влетела Верушка со звонким смехом, длинными и худыми, как ивовые ветви, руками и слишком высокая для четырнадцатилетней барышни. Гораздо ниже и тоньше ее, принеся в комнату едва слышный аромат знакомых духов, следом вошла гувернантка. - Прошу прощения, Ваше Сиятельство, - прошелестела она, не глядя на Репнина, предупредив монолог Верушки, который зазвучал в гостиной настойчиво, удушающе, вытесняя все прочие мысли, слова, чувства. Кроме единственного – осознания, что он нашел ее. Нашел. - Маменька, а ведь Душинские идут, Белокопытовы идут, Зотовы идут, Мятлевы идут. Даже Мурашки идут. Всех их отпускают. А вы говорите, не для меня. Так ведь Танюша Мурашко моложе, поди, на полгода. Да и что дурного – сходить на ярмарку! – разразилась горячей тирадой графинечка. Репнин видел, как двигаются губы Красинской, и не слышал того, что она отвечала. Видел, как хмурится высокий лоб Верушки, которой, по всей видимости, совсем не понравился ответ ее матери. Сам он зачем-то делал вид, что не происходит ничего особенного. И пил проклятый чай, вкуса которого не чувствовал. Только то, как он обжигает язык и десны и лавой стекает внутрь. Совсем как время – время он ощущал тоже горячим потоком. Каждое мгновение, терзавшее его, подобно изощренной пытке. Выдохнул только в ту минуту, когда гувернантка и ее воспитанница покинули комнату, шурша муслином. Этот шорох привел его в чувства. И дальнейшее в его мыслях приобрело ржавый оттенок безысходности и отчаяния. Броситься следом. Догнать. Удержать. Остаться на месте. Смириться. Отпустить. Дождаться вечера. Не уезжать из N-ска. Преследовать, как гончая добычу. Забыть. Забыть. Забыть. Забыть. Как забыть? Дрожание ресниц забыть нельзя. Наклон головы. Виновата, но невозмутима. Так много внешнего, так мало внутреннего. Это останется навсегда в его глазах и в его памяти. Жизнь длинная. И можно бы надеяться, что однажды это изменится. Но Репнин себя знал. С того самого дня, как она ушла, покоя в нем не было. Была боль, и было смирение – в единственном – в его любви. Он и жил, и не жил, замерев, как муха в янтаре на века. Безотчетно, исподволь, не сознавая, что это и есть конец. Она ушла. Два года назад и теперь – вышла в дверь. Насовсем. Он стал искать ее только через несколько дней. Два? Три? Неделю? Зачем ищет – не ведал. Чтобы знать, что она устроена? Может быть. Чтобы помочь ей теперь, когда она в одиночестве? Еще вероятнее. Чтобы вернуть? Почти наверняка. Не питать никаких надежд стало привычным. Репнин не нашел ее. Ни Сергей Степанович, ни Наташа ничего не знали о ее судьбе. Или хранили молчание, что было равноценно одно другому. Он спрашивал много и часто. Искал в Двугорском. В поместье Корфа. Следов не оставалось. Словно бы сгинула. И вот нашел. И продолжал пить чертов чай, будто бы жизнь продолжается. Будто она не полыхнула прощальной и гибельной вспышкой между завтраком и обедом в один из мартовских дней два года назад. - Нынче, я полагаю, слишком мало внимания уделяют воспитанию, - проговорила Красинская, улыбаясь. – Нам повезло с гувернанткой. Так трудно теперь кого-то найти. Верушка в ней души не чает и во всем подражает. - Да, с гувернанткой вам повезло, - негромко ответил Репнин. К вечеру погода испортилась, и Красинские убедили его остаться хоть до утра. «Ей-богу, Михаил Александрович, да что вам делать в вашей берлоге да одному? У нас всяко веселее. Поужинаем, перекинемся в карты», - громыхал граф, раскуривая трубку. И никто в этой семье не представлял ни минуты, как ему пережить эту ночь под одной крышей с Анной. Ко времени ужина он знал, что ее комната возле спальни Верушки, а не на половине слуг. Знал, что пойдет в эту комнату. И ему было все равно, что будет дальше. Пусть она никогда не простит, если он погубит ее. Но разве есть у него другая надежда? Ничего этого не понадобилось. Анна пришла сама. Замерла на пороге испуганной птичкой. Встрепенулась, дернулась назад, к двери. Но удержала себя на месте. В глазах ее, словно спичка, вспыхнуло чувство, имени которому не было, и, как спичка, быстро погасло. Она будто бы погрузилась во мрак, утаскивая его за собой. Он и не сопротивлялся. Он тоже был во мраке. Света давно уже быть не могло. Горькое и темное окружало их и было в них. Она, распластанная под ним, почти не шевелилась и почти не дышала. Лишь только раз вздрогнула всем телом и тихо охнула, когда он сделал ее своей. И в ту секунду Репнин понял: одним этим движением он все и оборвал. Никогда она не была от него дальше, чем в эту ночь. Кому и что она пришла доказать? Не все ли равно? Не все ли равно, когда оставалось лишь только тело. Прекрасное тело, в котором не было ни единого изъяна. Тело, которое он любил, и которое он же возненавидел, зная, что оно принадлежит ему в эту первую и последнюю ночь. В ней были решимость и обреченность – те же, что и в нем. Так прощаются. Позволяя все, чтобы не позволить большего. Уже до наступления рассвета он знал, что едва уснет, она оставит его. И потому безумно боялся спать. Сон тоже предатель и вор. Подкрадывается, чтобы забрать последние часы, которые еще остаются. И разрывает прошлое и будущее, унося с собой настоящее. - Ты завершил свои дела? Уезжай завтра, - шепнула Анна, когда в комнату пробрался сероватый обжигающий свет, искажавший тени и лица. Если бы только можно было узнать, где тени, а где лица. - Уеду, - мягко ответил он, вдыхая ромашковый запах ее волос. И не просил ехать с ним. Только прижимал к себе крепче, не в силах оторваться. Их шепот был единственным, что казалось настоящим, существующим. Все прочее – касания, губы, запахи – это не с ними и не для них. - Ты счастлив? - Нет. - Лучше бы тебе забыть, - вздыхала она. - Так не бывает, Аня. Наказывая себя, ты наказываешь меня. - Я знаю. - Тогда зачем пришла? - Чтобы ты не пришел. Ты ведь хотел… - Если бы я пришел, уже этим утром вел бы тебя к попу. - Мне нельзя. - Все можно. - Уже нет. Я пыталась смириться. Не могу. Перед глазами одно и то же. Мы виноваты. Господи, как мы виноваты… Потом были тихие безутешные слезы на его плече, когда она оплакивала другого мужчину. И его молчание, когда он медленно осознавал, вот теперь, в это мгновение осознавал, как она одинока в своем горе. Так же, как он одинок в своем. Потом он снова целовал ее, думая, что каждый поцелуй может быть последним. И не мог напиться ее дыханием. Потом ему снилась их жизнь, какая могла случиться, не будь между ними глыбы, разделившей их уже навсегда. Потом он уехал. Лето было отравлено. И он боялся думать о том, что отравлен весь мир вокруг него.