Новый Год

Йен: середина августа Его семья пляшет возле него следующие несколько дней, параллельно пытаясь организовать похороны. Они решают кремировать Фрэнка и не утруждать себя предварительными поминками (слишком много мудаков покажется только для того, чтобы отлить на гроб, без всякого уважения предполагает Карл. Наверное, он прав.) Еще они ожидают прибытия Моники. Звонила Фиона. У Липа никогда не хватало на нее терпения, а Йен был очевидно не в… он пытается не обижаться на это единогласное решение. Так что Фиона закрылась в спальне и вскоре вышла оттуда с мрачным лицом. – Она думает, что сможет приехать сюда к четвергу, – сказала Фиона. И они с Липом обменялись оживленным, хотя и приглушенным, разговором в углу комнаты. Так что они ждут. Похороны назначены на пятницу, независимо от того успеет она или нет. Не то, чтобы это были полноценные похороны. Это же Алиби в конце концов, но все же это самое подходящее место. Вот из-за чего его семья нервничает больше всего – возвращение Моники – Йен видит это. Хотя в последний раз, когда они видели ее, три года назад, все прошло без каких-то особо впечатляющих событий, учитывая, что дело касалось урагана Моники. Он не уверен, что именно по их мнению должно произойти… может быть, только одно ее присутствие должно отправить Йена на самое дно. Йен справедливо удивлен тем, как хорошо он со всем справляется, учитывая все обстоятельства. В эти два дня он много думает о том, что Микки сказал ему тогда в закусочной. Ну, хотя бы ты на ногах. Будь благодарен за то, что ты окружен людьми, которые готовы помочь тебе. Йен действительно, действительно хочет остаться в кровати, но все постоянно крутятся возле него и спрашивают, как он, так что он старается вдвойне, чтобы оставаться функциональным. В один день он даже пытается отправиться на пробежку, но все доходит только до завязывания шнурков, прежде чем он тяжело падает на диван. Быть вне привычного распорядка, вдали от работы и Фила только вредит его голове и его настроению, да и ситуация с Микки не особо помогает, мягко говоря. Он скучает по Филу, особенно в те молчаливые моменты, когда ему хочется, чтобы кто-то просто был поблизости… кто-то, кто не будет пытаться выдавить из него, как он себя чувствует, и просто будет рядом. Фиона и Лип наседают на него, пытаясь получить информацию о разрыве с Филом и очевидных причинах, стоящих за этим. Дебби кружит возле него, предлагая еду при каждом удобном случае (видимо, она печет, когда горюет). И Йен может поклясться, что Карл смотрит на него понимающе, когда думает, что он не видит. Лиам единственный, кто не обращается с ним по-другому. Он возвращается к молчанию, но Фиона либо меньше об этом переживает теперь, когда она слышала, как он говорит, либо слишком рассеяна, чтобы заметить. Наверное, и то и другое. Йен превращает в черновики десятки текстовых сообщений для Микки и удаляет их в течение следующих нескольких дней. Мы можем поговорить? Прости меня Я люблю тебя Что-то сдерживает его. Он знает Микки… знает, что он должен выждать. Еще ничего хорошего не случалось от того, что он продавливал свой путь силой. Дни проходят в тумане вплоть до ночи четверга, когда Йен толчком просыпается из-за голосов, просачивающихся снизу. Неуклюже он хватает телефон и видит, что еще только без пятнадцати 11. Старая кровать Липа пустует… он еще даже не ложился. Крики продолжаются… сердитые мужские выкрики и пронзительные вопли женщины. Звуки борьбы. – Проваливай нахуй, – орет Карл. Раздается громкий хлопок. Йен выползает из кровати, натягивает штаны, а затем выходит в коридор и спускается по лестнице, обходя след темного пятна крови Фрэнка. – Ну, охуеть теперь, – кричит Фиона. Она мечется возле дивана, дергая за свои темные волосы. Лип и Карл, тяжело дыша, окружают ее. Лип вытирает кровь из носа. А Моника сидит на диване – голова в руках. – Отлично, ты разбудила Йена! – злится Дебби, появляясь из кухни с влажной тряпкой для Липа. Все быстро поворачиваются на него. – Что происходит? – осторожно осведомляется Йен, рассматривая до сих пор агрессивные позы своих братьев. – Йен! – вопит Моника, вставая и спотыкаясь навстречу ему. Карл загораживает собой лестницу. Моника выглядит еще куда более изношенной, чем в прошлый раз, когда он видел ее. Она, очевидно, продолжает употреблять тяжелые наркотики… это видно по ее красивому лицу и тому, что она носит свитер с длинными рукавами в августе. Прикрывая руки. – Моника пригласила ее дружков-наркоманов завалиться к нам на несколько дней, – сердито объясняет Фиона. – Они хорошие ребята! – настаивает Моника, расширенными глазами смотря на каждого своего ребенка и застревая на Йене. – Это все просто недопонимание! Она пытается сделать несколько шагов, чтобы добраться до него, но Карл снова встает на ее пути. Йен фыркает и отталкивает Карла, чтобы обнять свою мать. Он чувствует, как его братья и сестры уставились на него. – Привет, мам, – говорит он. – Йен, – выдыхает она. – Как ты, малыш? Ты выглядишь уставшим. – Ты разбудила его, помнишь? – огрызается Дебби. Моника закатывает глаза так, чтобы только Йен увидел. Это не тот тип усталости, который она имеет в виду. Он понимает это. – На спаде, – признает он, избегая взглядов своих братьев и сестер. – Как ты? – Ох, у меня все так хорошо! Я живу с этими ребятами в том лагере. Это как маленькое сообщество! Мы сами выращиваем себе еду, заботимся друг о друге… тебе бы понравилось! – Смерть Фрэнка действительно потрясла тебя, да? – язвит Лип из-за тряпки. – Конечно я страдаю из-за Фрэнка! – вопит Моника, обходя Липа. – Просто потому что я не плачу каждую минуту не значит, что мое сердце не разбито! – Лип просто смотрит на нее, пока Моника не ломается. – Ты никогда не пытался понять меня, Лип! – кричит она, вытирая слезы. – Ты не знаешь, каково это, потерять человека, которого любишь! Пока этого не случилось с тобой, ты не имеешь права судить меня! Лип открывает рот, чтобы возразить, но встревает Фиона. – Знаешь, что? Уже поздно. Йену нужно вернутся в кровать. Да и всем нам. Завтра нас ждет длинный, трудный день. Йен выпутывает себя из рук Моники и позволяет себе быть загнанным наверх, пока Фиона готовит диван для их матери. Дом снова затихает. Отличное начало визита. Утром Йен просыпается, чтобы принять таблетки, и просто лежит, слушая тяжелое дыхание Липа. Затем он вытаскивает себя из кровати и тащится вниз по лестнице. Фиона стоит на кухне, прислонившись к столу и жуя запеченное мясо с сыром, которое кто-то принес накануне вечером. – Впервые за долгое время я проснулась раньше тебя, – легко поддразнивает она Йена, но ее глаза беспокойно бегают по его лицу. – Я в порядке, – уверяет он, отмахиваясь от нее. – Просто устал. Как она этим утром? – Йен наклоняет голову в сторону гостиной, тяжело опускаясь в кресло. – Кто, Моника? Ее уже не было, когда я проснулась, – пожимает плечами Фиона и смахивает крошки крекера со своей футболки. – Шейла прислала цветы, – говорит им Дебби, заходя на кухню с громадным букетом в руках. – Я скучаю по ней. Фиона прочесывает пальцами волосы Дебби. Здорово видеть, что они ладят. – Йен, – внезапно говорит Дебби. – Думаешь, Микки меня ненавидит? – Что? – этого Йен уж точно не ожидал. – Из-за того, что у него были неприятности из-за Сэмми, а у меня – нет, – она неотрывно смотрит на стол. Оу. – Нет, – уверенно говорит Йен. – Он не ненавидит тебя. Он мог сдать тебя, но не сделал этого. Может, это бы смягчило его приговор. – Да, это действительно помогает мне почувствовать себя лучше, – саркастически усмехается она. Но ее лицо снова становится обеспокоенным. – Из-за меня он больше сидел в тюрьме. Я нервничаю из-за того, что придется увидеть его снова, – признает она. Мы оба, думает Йен. «Похороны» в Алиби уже забиты под завязку к тому времени, как Галлагеры приезжают пораньше в полдень пятницы. Когда они заходят, то на них с мольберта взирает огромный, отнюдь нелестный постер с Фрэнком. Здесь и букеты разных размеров и цветов на столиках, и микрофон, поставленный в задней части бара напротив уборных, чтобы люди могли подняться и поделиться воспоминаниями. Почему кто-то мог подумать, что это хорошая идея, выше его понимания. Йен готовит себя к тому, чтобы услышать сегодня огромное количество ужасных, вероятно, вызывающих рвотный рефлекс историй. – В мою защиту, – бормочет Фиона, пока они оглядываются по сторонам. – Я никогда не планировала похороны для агностика, мудака и алкаша. Моника в своей стихии. Она ходит от стола к столу, благодаря людей за то, что пришли. Многие из них, очевидно, даже не понимают, а какой, собственно, повод. – С Днем Рождения! – неразборчиво лепит старушка Хиггенботтом, когда Моника приветствует ее. Йен торопится к столику, помеченному «Заризервированно» едва различимым почерком Кева. Он безуспешно пытается прекратить оглядываться по сторонам в поисках одного конкретного лица, но Микки нигде не видно. – Моника обдолбалась в хлам, – обыденно сообщает Карл, садясь рядом за столик. – А когда было иначе? – риторически спрашивает Йен. Но сжимает стакан с водой крепче, когда знакомый хрипловатый голосок матери доходит до его собственных ушей. – Ох, какое замечательное сборище! – говорит она Липу, следуя за ним к столику. – Фрэнка всегда так любили. Лип закатывает глаза так сильно, что его глазные яблоки, наверное, видят его мозг. Йен едва вслушивается в ебанутые истории, которыми делятся люди. Позади него Карл смеется так сильно, что уже плачет, но Йену через бар открывается идеальный вид на Микки. Он появляется вместе с Евгением посреди невнятного бормотания Кермита и сейчас сидит на барном стуле, наблюдая за этой Минутой славы, пока Светлана работает в баре. Она наполняла его стакан уже по крайней мере три раза. И хотя он и может взглянуть на Йена, если повернет голову чуточку левее, Микки этого не делает. К этому моменту (а Йен открыто глазеет на него уже долгое время) вполне очевидно, что Микки делает все, чтобы не смотреть на Йена. – Господи, может ты немного остынешь? – усмехается Лип прямо в его ухо. Йен отводит глаза и виновато смотрит на брата. – Он знает о Филе? – спокойно спрашивает Лип. Йен твердо кивает. – Ты действительно думаешь, что запрыгнуть на эту карусель снова – хорошая идея? – спрашивает Лип. – Он не хочет быть со мной, – коротко сообщает ему Йен – взгляд опущен на стол. Лип усмехается. – Что? – огрызается Йен. – Да просто. Это же Микки. Йен устало поднимает брови на Липа. – Тот же самый парень, которого подстрелили... дважды, избили, изнасиловали и женили из-за тебя? Звучит так, будто он не знает, когда нужно уходить, – Лип смеряет Йена надменным взглядом. Йен открывает и закрывает рот. – Выпивка для всех за счет заведения в честь Фрэнка! – кто-то – не Кев – орет, и постояльцы бара радостно вопят, прерывая разговор братьев. – О, Боже, – громко жалуется Кев. – Хорошо, но только один раз! – еще больше воплей. – Я хочу сказать кое-что, – говорит Моника. Она расчищает себе путь от столика и направляется к микрофону. – Вот, блядь, и началось, – выдыхает Лип. – Привет всем, – говорит Моника комнате. – Я хочу поблагодарить всех за то, что пришли и за все прекрасные слова в адрес моего Фрэнка. Он был любовью всей моей жизни. Карл фыркает в свое пиво, а Дебби пихает его. – Она вообще слышала историю о нем и групповухе трансов? – хихикает Карл в свою защиту. – И я хочу поблагодарить моих замечательных детей, – продолжает Моника, указывая туда, где они сидят. – Фиону и Липа, Йена, Дебби и Карла. Ой! И Лиама. – Никого не забыла? – выкрикивает кто-то. – Ой, да заткнись ты нахуй! – ревет Моника. – Я здесь пытаюсь попрощаться со своим мужем! – она вытирает глаза и снова поворачивается к своим детям. – Я хочу поблагодарить Фиону за то, что ухаживала за Фрэнком, когда он был болен. – Из всего выбрать именно это, – ворчит Фиона. – И Дебби. Как бы я хотела познакомиться со своей внучкой, – соловьем разливается Моника. – Как жаль, что ты не смогла оставить ее. Но, знаете, назвала-то в честь Фрэнка, – сообщает она аудитории. Дебби бледнеет, и крепко хватается за свой стакан с пивом. Карл отцепляет ее пальцы от него. – Достаточно, – говорит Лип, вставая и направляясь к Монике, пока та не ляпнула еще что-нибудь. – Лип, – радуется она, когда видит, что он идет к ней. – Ну не красавец ли он? Ну не красавцы ли все мои сыновья? Прямо как их отец! Ну, кроме Йена, – она хихикает, пока Лип вырывает у нее микрофон. – Пойдем подышим воздухом. Может, покурим? – убеждает он с поддельным дружелюбием. – Опять, почему мы ей позвонили? – риторически протягивает Карл, пока Лип пытается вытащить Монику с импровизированной сцены. – Стерва, – ворчит Дебби. – Все еще твоя мама, – резко напоминает Йен. Он ненавидит слышать, как его братья и сестры матерят ее, потому что он запросто мог бы стать таким, если бы выбрал другой путь в жизни. – Матери не могут быть стервами? – язвит Фиона, поднимая брови. – Я пойду проведаю их, – выдавливает Йен, вытаскивая себя из-за стола и следуя за Липом и матерью из бара. Лип поджигает сигарету, а Моника смотрит в телефон. Они оба поднимают взгляды, когда дверь захлопывается за Йеном. Моника улыбается, а Лип кривится. – Ребята, с которыми я приехала в город, хотят пойти на эту вечеринку, – выдыхает Моника. – Хотите присоединиться? Лип смеряет ее его фирменным ледяным взглядом. – Мы не уйдем с похорон Фрэнка, Моника. Моника делает недовольное лицо. – Десять минут назад ты пела о том, что потеряла любовь всей своей жизни, – резко напоминает ей Лип, и лицо Моники принимает расстроенное выражение. – Ох, Лип, ты не понимаешь, каково это потерять свою родственную душу! Фрэнк был причиной того, что я просыпалась по утрам! – Ты не видела его несколько лет, – рявкает Лип. – Не нужно быть с кем-то каждый день своей жизни, чтобы знать, что он единственный! – настаивает Моника. Она поворачивает свои широко открытые глаза на Йена, который замирает под ее взглядом. – Йен, детка, ты же знаешь, что я имею в виду? Йен поражен, как и всегда, когда кажется, что она может читать его мысли. Облечь эти чувства и идеи, которые роятся где-то в глубине его сознания, в дикие, сумасшедшие, более яркие слова. – Мама, – говорит он. Они смотрят друг на друга долгое мгновение. – Возвращайся со мной назад. – Нет, – плачет она, выворачиваясь из-под их рук, когда они пытаются физически удержать ее. – Я не могу больше думать о Фрэнке. Я должна принять что-нибудь, отвлечь себя, а иначе… – ее глаза дикие. – Ты понимаешь, Йен, – она в отчаянии сжимает его руку. Да. Он понимает. – Лип, – говорит он. – Дай нам минутку, ладно? – Нет, – сквозь сжатые зубы отказывает Лип. – Я не оставлю тебя с ней наедине. – Лип, – снова говорит Йен. – Доверься мне. Дай мне минутку, – он умоляюще смотрит на своего старшего брата. Лип поджимает губы. Он переводит взгляд от Йена к Монике и снова к Йену. – Не делай ничего глупого, – говорит он. Йен не уверен, с кем из них говорит Лип. Затем Лип разворачивается и оставляет их. – Наконец-то, – стонет Моника. – Он ебанный кайфолом. Пойдем. – Мама, – вновь пытается он. Они все еще стоят, вцепившись друг другу в руки. – Я никуда не иду. И ты не должна. – Я думала, ты понял! Ты единственный, кто меня понимает, – рыдает она. Она смотрит на него так, будто не узнает его. – Ты другой, – обвинительно говорит она. – Ты позволяешь им изменить тебя, превратить тебя в зомби! Ты не скучаешь по чувствам, Йен? По тому, чтобы видеть цвета такими, какие они на самом деле? Чувствовать больше? – Нет, – честно говорит Йен. – Мне нравится просыпаться по утрам, зная, что я не сделаю ничего глупого или не причиню боль людям, которых люблю. – Они не любят тебя, если хотят тебя изменить! Фрэнк любил меня такой, какая я есть, – она снова всхлипывает большими бесконтрольными слезами. Если бы Фрэнк на самом деле любил ее, то сделал бы все, что в его силах, чтобы она поправилась. – Для тебя еще не слишком поздно, – говорит ей Йен. – Тебе подберут правильные медикаменты, и ты сможешь чувствовать себя почти так же хорошо, как раньше. Потребуется время, но… – Нет! – вопит Моника, отпихивая его. – Я не какой-то робот. Я человек... с мыслями, идеями и чувствами. Я не буду отказываться от этого. – У меня все это есть, – говорит ей Йен. Моника трясет головой туда-сюда снова и снова. – Ты думаешь, что есть, но это не так. Никто здесь не позволяет тебе думать своей головой. Я видела! Они держат тебя на коротком поводке, малыш. – Это неправда, – глухо говорит Йен, но ее слова задевают за живое. Опять же, она вытаскивает из него все его глубочайшие мысли и страхи. – Пойдем со мной, – подлизывается Моника вновь. – Стань собой снова. Все будет прямо как раньше! Как раньше. Прямо как тогда, когда она помогла ему попасть в тот гей-клуб, чтобы стать наживкой для пожилых мужчин. Прямо как тогда, когда она помогла ему забыть обо всем, кроме самого себя, после армии. Прямо как тогда, когда она помогла ему решить оставить Микки после того, как забрала из Военной тюрьмы. – Я остаюсь здесь, – твердо говорит он ей. – Отлично, – дуется она. – Но не приходи ко мне весь в слезах, когда захочешь вылезти из этой коробки, в которую сам себя загнал. – И не буду, – уверяет он и ее и себя. Она всхлипывает. Затем целует его в щеку. – Мой красивый мальчик, – говорит она против его кожи. Она разворачивается и идет вниз по тротуару. – Подожди… – зовет он ее. – Тебе нужны деньги? Может, подвезти? – Я со всем разберусь, – отзывается она в ответ, пожимая плечами. Она продолжает идти. – Жить на краю – половина веселья! Йен выпускает смешок. Затем проводит обеими руками по лицу. – Привет, – говорит знакомый голос. Йен разворачивается, когда Микки выходит из переулка. – Просто вышел покурить, – он держит сигарету, сгоревшую практически до фильтра, в качестве доказательства, поднимая другую руку в мирном жесте. – Что ты слышал? – требует Йен, напрягая мозги в поисках того, что могло бы им навредить. – Появился примерно тогда, когда она назвала тебя собакой, – немного застенчиво признает Микки. – Это не… – Йен спешит защитить выбор слов Моники, но Микки обрывает его. – Да, я перефразировал, – он пренебрежительно взмахивает рукой и выкидывает сигарету на тротуар. – Но она все равно не права. Ты не робот или что-то типа того. – Я знаю. – Ну, хорошо, – Микки разрывает зрительный контакт и делает огромный шаг назад, пока Йен приближается. – Они не делают тебя настолько другим, – внезапно говорит ему Микки. – Таблетки. На случай, если ты ищешь типа... объективного мнения что ли. Йен хмурится. – Я просто говорю, – торопится объясниться Микки. – Как кто-то, кто знал тебя раньше и видит тебя сейчас. Не зная всего того дерьма, что было посередине, – он снова делает этот пренебрежительный жест рукой. – Все с ними хорошо. Лекарствами, – он бормочет, и это так чертовски мило. – Думаю, я тобой горжусь, – заканчивает он. Он шаркает ногами и отворачивается. – Ты думаешь? – дразнит Йен. Взгляд Микки немного твердеет. – Все сложно, – многозначительно напоминает ему Микки, внезапно отсылая Йена на пять дней назад. – Микки, – начинает Йен, но он прерван скрипом парадной двери, когда возвращается Лип. – Йен, – говорит Лип, и Йен игнорирует облегчение, окрашивающее его тон. – Где… – он останавливается, когда видит хмурого Микки всего в нескольких шагах от него. Лип приподнимает брови и говорит своим обычным снисходительным тоном, – Я что-то прерываю? – Неа, – грубо отвечает Микки, сплевывая на тротуар. Лип поворачивается к Йену для подтверждения, и Йен пожимает плечами. Кажется, что каждый раз, когда он пытается поговорить о чем-то с Микки, что-то идет не так. Если честно, то он чувствует себя так с самого начала их отношений. – Моника съебалась? – интересуется Лип. – Ага. Они втроем стоят какое-то время в неловкой тишине. Лип засовывает руки в задние карманы и перекатывается с пятки на носок. Йен смотрит на Микки, чтобы увидеть какой-то знак, который скажет, что он хотел бы продолжить их разговор позже, но его лицо нечитаемо, и он начинает двигаться. – Я захожу. Вы двое можете сколько вам угодно стоять тут с членами в руках, – немного саркастичным тоном говорит он, делая несколько быстрых шагов к двери. – Он хочет увидеть мой член? – шутит Лип, пока они следуют за ним. – Никому не хочется увидеть такое, – язвит Йен. Группа из их семьи и друзей собирается в большой полукруг, когда они заходят. Йен озадаченно оглядывается по сторонам. Он замечает то же выражение на лице Микки, когда тот занимает свое место рядом со Светланой. – Теперь, когда все здесь, – громко говорит Светлана, когда Микки, Йен и Лип присоединяются к большой группе у бара. – У нас есть объявление. Хорошие новости, – она поворачивается к Микки и улыбается. Микки коротко оглядывается на Йена, но нервно улыбается в ответ. – Мы переезжаем! – выкрикивает Евгений. Какое-то время все молчат. – Что? – вопит Ви в то же самое время, когда Кев выкрикивает: «Куда?» Светлана немного притормаживает, очевидно, это не то, с чего она хотела начать. – Господи, двадцать минут отсюда, ничего такого. Просто немного ближе к новой школе ребенка, – нетерпеливо успокаивает Микки Боллов. Он снова быстро смотрит на Йена, и Йен хмурится, заряжаясь его нервной энергией. – Да пошло оно, что насчет моих арендных платежей? – кружит Кев над Микки. – И, – торжественно произносит Светлана, игнорируя вмешательство Кева. – Нам понадобится больше места, когда появится малыш! – она драматично раскрывает свой черный кардиган, демонстрируя практически несуществующий живот. Йен замирает. Остальная толпа взрывается сочетанием громких аплодисментов, нескольких «да ну, блядь» и «что за хуйня» и одного не слишком приличного «а кто отец-то?» Карла. – Я, мудачье, – сердито отвечает Микки. – Кто, блядь, по-твоему еще? – Подожди… – озадаченно начинает Фиона. – Вы, ребят, типа зачали в пробирке или как? – Спринцовка для индейки? – приходит на помощь Карл. – Это дерьмо не работает, я по опыту знаю, – вставляет Кев, и Ви ударяет его за это. – По старинке, – предполагает с ухмылкой Томми, сидя на своем привычном месте у бара. – По-собачьи, чтобы он не мог видеть ее сиськи. – А кто, блядь, тебя приглашал в этот разговор? – практически кричит на него Микки, сжимая кулаки в нервном смущении. – Ты стоишь посреди Алиби на похоронах Фрэнка Галлагера, – саркастично указывает Томми. – А в чем-то он прав, – говорит Светлана, пожимая плечами. – Тебе и телок нравится трахать? Зачет, – одобрительно кивает Карл. – Ебанный в рот! Да не трахались мы! – Микки поворачивается к Йену, когда говорит это. – Скажи им, что мы не трахались, – приказывает он Светлане. – Пытались. Не особо удачно получилось, – ухмыляется она Йену. В ответ Йен может только раскрыть рот. Он чувствует себя так, будто ему снова семнадцать. Он чувствует себя так, как тогда, когда стоял перед Микки в том подвале, пока тот готовился жениться на Светлане. Он чувствует себя преданным. Евгений единственный в группе, кто выглядит таким же невоодушевленным, каким чувствует себя Йен. – Он не готов стать старшим братом, – объясняет Светлана. – Но он полюбит свою маленькую сестру, когда придет время. – Девочка? – радостно визжат Фи и Ви. Светлана пожимает плечами. – Материнская интуиция, наверное. Женщины погружаются в оживленную дискуссию о детских именах и о том, что у Ви в подвале все еще осталась девчачья одежда. Кев подходит Микки и начинает грузить его из-за того, что они покидают квартиру. Лип хлопает рукой по плечу Йена. – Ты в порядке, приятель? – Лип смотрит прямо сквозь него своими глупыми пронзительными глазами, будто бы он, блядь, знает все на свете. – Замечательно, – огрызается Йен. Микки встречает его взгляд. – Поздравляю, – говорит Йен Микки с куда большей злостью, чем изначально намеревался. Брови Микки взлетают в оскорбленном неверии. Йену нужно убраться отсюда. Он сбрасывает руку Липа и избегает глаз Микки, пока пробирается сквозь семью и друзей и выскальзывает через парадную дверь. Но он успевает сделать только где-то около двадцати шагов, когда голос зовет его: – Эй! – Микки выскакивает из Алиби за ним. – Только не говори мне, что ты зол на меня, – кипит Микки. – Я не зол, – отзывается в ответ Йен. – Так почему же ты свинтил, как последняя сучка? – Потому что ты заводишь ребенка с женщиной, – орет Йен, наконец поворачиваясь, чтобы встретиться с Микки лицом к лицу. – А какая, блядь, разница? – вопит в ответ Микки. Они всего в нескольких шагах друг от друга, но все равно кричат. – Разница есть, потому что ты гей. Микки усмехается. – Это-то я, блядь, знаю. – Так какого хуя Светлана беременна от тебя? – орет Йен. – Поэтому ты расстроен? Господи, что за привычка ревновать меня ко всем бабам в моей жизни? – Микки в фрустрации сжимает кулаки. – Мы сходили в ебанную клинику, я кончил в стакан, они ее оплодотворили. Вот и все. Не знаю, почему я должен оправдываться перед тобой! Объяснение Микки немного утихомиривает гнев Йена. – Но… теперь вы вместе будете родителями следующие восемнадцать лет! Как ты собираешься жить своей собственной жизнью? Микки подходит ближе, от него все еще исходит ярость. – А теперь позволь мне разжевать тебе все, мудачина, раз ты так занят, думая исключительно о своих ебанных чувствах. Я и Светлана вечно будем связаны из-за Евгения. Она, может, и стерва, но и реально охуенная мать для нашего ребенка. И я пропустил дохера важных событий в его жизни, пока был в тюрьме. Можешь засудить меня нахуй за то, что я хочу еще один шанс! Злость Йена полностью рассеивается. – Не думал об этом так, – бормочет он. Это имеет смысл, конечно. Микки пропустил первые шаги, первые слова, первые дни школы. – Думал, что ты все еще пытаешься жить во лжи. Теперь он может увидеть это. Микки, улыбающийся новому ребенку. Добровольно делающий все это домашнее дерьмо типа смены подгузников или прогулок в коляске. Наслаждающийся всем, что он пропустил. Йен всегда любил Евгения. Он мог бы легко полюбить и этого ребенка. Микки фыркает. – Я больше не этот парень. Уже довольно давно. Они смотрят друг на друга. Атмосфера между ними меняется. – Мы уже можем об этом поговорить? – осторожно спрашивает Йен, когда плечи Микки немного расслабляются. Он имеет в виду их разговор, тот, который был прерван около недели назад. Микки тут же все понимает. – Нет, – выдавливает Микки. Он шарит в кармане в поисках сигареты. – Разве ты не хочешь со всем разобраться? – немного жалко выпрашивает Йен. – Нет, – снова говорит Микки. Он поворачивается спиной к Йену, пока щелкает зажигалкой. Затем начинает идти в противоположном направлении: прочь от Алиби, прочь от Йена. – Микки! – в панике зовет его Йен. – Микки, я люблю тебя! Микки останавливается как вкопанный. Йен тяжело дышит, пока он медленно поворачивается к нему. На какое-то мгновение Микки выглядит шокированным. Его рот раскрывается, а глаза блестят непролитыми слезами. Будто он никогда в жизни и представить не мог, что услышит эти слова от Йена. Будто ему больно слышать их сейчас. Наверное, так и есть. А Йен чувствует себя так, словно из его груди выдрали сердце, потому что он знает, вне всякого сомнения, что это правда, но у него не хватало смелости сказать это единственному, кто имел значение. Все началось со страха. Страха отказа, страха оттолкнуть Микки. Затем стало испытанием. Он заставлял себя не быть слабым… боялся, что Микки использует это против него. А потом, после всего, через что они прошли, это стало устаревшей идеей. Просто не тем, что они делали. Но несколько секунд шока Микки порождают что-то еще, и внезапно Микки трясет головой и, черт возьми, смеется. Усмехается, на самом деле, но внезапный стыд и желание защитить себя поднимаются в груди Йена. – Ты мне не веришь? – слабо обороняется Йен. – Я не знаю, мужик, – Микки успокаивается и трет глаза ладонями. – Может, сегодня это так. Но кто знает, как ты будешь чувствовать себя завтра. – Мик, я любил тебя с тех пор, как мне было пятнадцать, – настаивает Йен дрожащим голосом. Лицо Микки меняется. – Йен, – просит он надломленным голосом. – Не надо. – Позволь мне объяснить, пожалуйста? – умоляет Йен. – Я знаю, что я проебался. Я знаю, что ты нуждался во мне, а меня не было рядом. Но это было не из-за тебя! Я не сумел справиться со своим дерьмом, а вылилось все на тебя. Микки не говорит ничего, но грудь его вздымается, пока он пытается не сломаться. Йен даже не пытается сдерживаться. Слезы свободно бегут по его щекам. – Я хочу, чтобы ты снова мне доверял. Я хочу быть с тобой, и даже, блядь, помочь тебе вырастить этого нового ребенка. Скажи мне, что я могу сделать! Микки смотрит Йену в ноги. – Что насчет того, чего хочу я? – мягко спрашивает его Микки. Кровь Йена застывает в его жилах. Он уже чувствует, что его ждет. – Чего же ты хочешь? – глухо спрашивает он. Микки говорит медленно, ровно: – А что если я хочу, чтобы ты отпустил меня? Йен трясет головой. Нет. Нет. После всего этого времени они просто обязаны быть вместе. Он знает это. – Я не могу этого сделать. В этот раз я буду бороться за тебя, – объявляет он. Микки вздыхает. Он проводит руками по лицу снова и снова. Затем разворачивается, чтобы уйти. Йен начинает протестовать, делая несколько шагов, чтобы нагнать его. – Не смей, блядь, преследовать меня, – серьезно говорит Микки. – Я имею это в виду, Йен, – их глаза встречаются, и Йен видит, что Микки больше нельзя подталкивать. Он останавливает себя, прежде чем сделает что-то, о чем будет жалеть. Решимость Микки рушится, Йен видит это. Как сказал Лип: Микки всегда возвращался к нему. Йен просто должен оставаться терпеливым и настойчивым. – Хорошо, – быстро отступает Йен. – Хорошо. Он позволяет Микки уйти. Это еще не конец.