До встречи в Париже

Ни одна из болячек детей Матрёны Павловны не причиняла ей столько головной боли, сколько недуг Дмитрия. Пусть он не успел даже взглянуть на неё хоть разок, но женщина всё же прикипела к нему душой, и каждый стон, вопль и кошмар пациента болезненно отдавался в её огромном добром сердце. А стонов, увы, было немало. Микстуры, таблетки, настойки, компрессы и обтирания позволяли ненадолго сбить жар до упрямых тридцати семи и семи, а те отказывались уходить в угоду более приятным температурам. Он почти не приходил в себя, и единственный в округе доктор задумчиво чесал темя и пожимал плечами, не находя оправдания подобному феномену. Много кричал и стонал во сне, неразличимо звал кого-то по имени, ругался и умолял о чём-то. Кошмары унимались, лишь когда верный пёс прижимался к его боку, облизывал его горячие, потные щёки или отрывисто поскуливал, тычась носом во взмокший лоб. Матрёна Павловна порой надеялась самостоятельно его разбудить, когда короткая собачья отлучка затягивалась, но могла лишь растеребить забытую боль в синяках и шрамах. Кашель немного успокаивали микстуры, но порой приступы, во время которых он задыхался и судорожно захватывал ртом воздух, как вытянутая из воды на сковородку рыба, заставляли сердце Кати, официально назначенной его сиделкой, сжиматься, подскакивать прямо к горлу и там замирать. Комната, в которой несчастный путник нашёл убежище, уже закрепила за собой гордое звание «Дмитриева» и с того самого утра больше не сдавалась. — Когда-нибудь тебе всё же придётся что-то делать с этим мальчишкой, — раскуривая дешёвую сигарету, как-то заметил старый товарищ трактирщика. — Что ты имеешь в виду? — хмуро бросил Максим Игорьевич, разливая гостям пиво. — Что ты не можешь вечно его содержать. Сколько уже ты потратил на него времени и сил? А микстуры, настойки, это тоже в копеечку тебе встанет. Сдай его в какой-нибудь приют для беспризорников, да и дело с концом. — Если ты продолжишь нести эту чепуху, я больше тебе наливать не стану: таким вредным ты становишься только по пьяни. — Твоя правда. Не в приют, в милицию. Быть может, это один из тех разбойников, что по округе шастают, а ты его тут таблеточками за счёт заведения поишь, — мужчина хохотнул и передвинул сигарету от правого уголка рта к левому. — Да пусть бы и разбойник, — всё ещё угрюмо бормотал трактирщик, — коли уж пришёл в мой трактир, так достойный ужин и кров получить должен. А тут уж Господь, верно, распорядился, что поплохело ему под моей крышей. Значит, моя он забота, и всё тут. Не выкину я его на произвол судьбы. Не таким меня воспитывали. Товарищ смотрел на него удивлённым, слегка мутным взглядом, будто заново знакомился. — Тьфу ты, Игорич, с воспитанием твоим так и вовсе без штанов останешься. Ты подумай, а то вон и Катька от рук отобьётся совсем, и запасы домашних лекарств потратишь, а исход один — помрёт парнишка. Не от болезни, так от системы нашей государственной. — Так кто ж ей, системе этой, о нём доложит? — удивлённо повернулся к нему трактирщик, отложив поднос с недавним заказом. Товарищ неопределённо пожал плечами, допил своё пиво, затушил сигарету и направился к выходу: — Ну, бывай, Игорич. Глядишь, свидимся на той неделе, если получка будет. — Бывай, Толик, — раздосадовано бормотнул трактирщик, передавая дела помощнику. Он не придал слишком много значения словам товарища, хоть и серьёзней задумался над тем, кто же такой этот таинственный парень с мутным замученным взглядом загнанного волка. И маленькой собачкой. *** Софи сильно похудела. С тех пор, как Владимир перестал видеть что-либо, кроме призраков прошлого, она перестала чувствовать себя живой. Ведь муж был для неё всегда чем-то светлым, чем-то почти что священным. Постоянно весёлый, сгусток оптимизма, радости и восторга, он казался самым живым из всего её окружения. Честный, радостный, преданный. Она и полюбила-то его за это. За эту плещущую через край доброту и всепрощение. За простецкую мудрость, такую редкую в современном обществе. Видимо, недооценила силу этих чувств. Он не был честен во всех делах, но всегда был таковым перед близкими, и самое главное, перед собой. Ведь больше всего за всю свою жизнь, ещё до той злополучной поездки в Россию, он жалел о том, что остался при французском дворе, бросив друга. Он разрывался между двумя полюсами своей верности и, выбрав один, не мог смириться с предательством другого. И задыхаясь в ловушке собственной честности, балансировал на грани грусти и радости, до тех пор, пока рецидив не заставил его скатиться на самый край моральных границ. Софи порой казалось, что она и сама вот-вот достигнет своего предела. Единственной, кто всё ещё проникал в его разум лучиком света, была их дочь, Анна-Мария Войницкая. Очаровательный ребёнок, один взгляд, один вздох которого отрезвлял Владимира и возвращал его в ту счастливую пору, когда он всё ещё ощущал в себе ответственность за кого-то. Жаль, что юная Анна была ещё так мала, чтобы понять всю важность общения с отцом для физического и морального здоровья обоих родителей. Она предпочитала общество угодливых нянек и сверстников долгому сидению на отцовских коленках. Да, ей нравились красочные книги, которые он читал ей в лицах, строя забавные рожицы; весёлые игры, особенно те, которые подразумевали катание на папаше верхом. После таких игр немолодой уже Владимир в прежние времена шутил, что дух его моложе тела, потому и забывает порой об опасности таких развлечений. Теперь же он просто донимал кряхтением каждого в доме, изливая душу в любые пригодные для этого уши. Полуторагодовалой девочке не хватало энергии отца, поэтому развлечениям с ним она уделяла значительно меньше времени, чем было необходимо его рассудку. И Софи не могла её в этом винить. Присутствие великой княжны тоже придавало смысла существованию придворного. Рядом с ней он становился более адекватным. Воспоминания о Дмитрии не мучили его так сильно, когда он видел смех и довольство девушки, которую он нашёл на полу старого императорского дворца. Светлая ностальгия накрывала его с головой, он часто пускался в пространные рассуждения о том времени, когда они едва познакомились, но потом Анастасии в её легкой, истинно светской манере удавалось увести его от мучительных мыслей о прошлом в сторону повседневных забот. Однако теперь, после её помолвки, времени на встречи с Владимиром у неё остаётся всё меньше и меньше, и она, обсудив всё с Софи, предпочла являться реже и надолго, вместо кратких визитов, во время которых можно не успеть дойти до нынешнего времени. К тому же, придворный всё чаще и чаще стал появляться в крайне нетрезвом состоянии, а в такие моменты обручальное кольцо на пальце княжны, подаренное не Дмитрием, приводило его в бешенство. Поэтому, большую часть времени Софи предпочитала избегать встреч с супругом tête-à-tête, после того, как поняла, что всякие уговоры и попытки привести его в чувство заранее обречены на провал. Софи сдалась. И находила утешение лишь в дочери и светских заботах.