До встречи в Париже

За ним пришли прямо с утра. Отодвинули разъярённую Матрёну Павловну и вошли в комнату, как к себе домой. Дмитрий сидел у камина и играл в шашки с Катей. Увидев посторонних, девушка испуганно вскрикнула и вскочила на ноги, готовая защищать вверенного её заботам человека, хоть и понятия не имела, от чего. Дмитрий оценил ситуацию несколько раз за пару мгновений. Всё-таки, разбойничьи инстинкты жаром не выбьешь. Первым его порывом было выпрыгнуть в окно. Да, разобьётся, но зато не попадёт в тюрьму снова. Приютившие его люди обязательно хоть в чём-нибудь, да окажутся виноватыми, а это ну очень уж неблагодарно, каким бы злодеем ни считал себя Дмитрий. Второй идеей было взять Катю в заложницы, но, во-первых, к чему всё это приведёт — ещё неизвестно, а тёплую дружбу между ними разрушит на корню, тогда как сам разбойник надеялся (вплоть до последнего сделанного хода в шашках), что однажды она перерастёт во что-то более… тесное. Во-вторых, от ареста милых хозяев трактира это не спасёт, а скорее даже усугубит ситуацию. Следующей мыслью, пришедшей в голову, было кинуться в драку. Исходы всё те же, плюс ещё более искалеченное тело, которое Матрёна Павловна и Катя так долго приводили в норму. Неблагодарность вдвойне, получается. Дмитрий поднял руки и мирно прохрипел: — Я сдаюсь. Жандармы немного опешили, но после обрадовались и грубо схватили парня за запястья, закрепили на них наручники, после чего, подталкивая и обругивая, повели его к выходу. Катя упала на незаправленную постель, с которой гость встал сегодня лишь в третий раз. — Арестован! За разбой! — причитала Матрёна Павловна. — Он же ребёнок! Какой разбой?! — она шумно высморкалась и уселась рядом с Катей, сгорбившись и поникнув. — А пусть бы и разбой! Он же болен! Как можно, такого молодого, такого больного?! Катя смотрела перед собой и ничего не видела. Изнутри по черепной коробке били слова начальницы «за разбой», «арестован» и в памяти всплывало ледяное спокойствие в глазах Дмитрия, когда он решительно вскинул руки. Разбойник. Человек, которого она так трепетно выхаживала, который был таким весёлым и болтливым, хоть и до невероятного скрытным, не просто преступник: мошенник там, или вор, а самый что ни на есть разбойник. С грабежами, убийствами и насилием во всех его проявлениях. Парень с тонкими, почти аристократическими запястьями, изящными манерами и изысканным юмором, до безобразия воспитанный и учтивый, — и вдруг — разбойник. Катя вспомнила все его недомолвки, оговорки и отведённые взгляды, которые нет-нет, да и проскальзывали в их разговорах. — Так чем ты занимаешься? — Много чем, — и неосознанное движение головой. — Сложно представить тебя в роли злодея. — Спасибо, — и скрытная загадочная улыбка. — Может, хватит слушать? Расскажи мне о своей жизни. — Это скучно, — и вздрогнувшие пальцы. Из задумчивости её вывел тихий, почти неслышный, но разрывающий сердце вой. Катя на чужих ногах вышла на улицу. Там, в замёрзшей грязи, лежал Пушок, отпихнутый грубым сапогом жандарма. Девушка, не замечая мороза, в тонкой рубашке и стеклянной юбке, села рядом с ним и осторожно коснулась тельца пёсика. Он вздрогнул и завыл сильнее. Вывихнутая лапка и разбитое собачье сердце. Что может быть более душераздирающим? Дмитрию не было больно идти по хрустящей грязи босиком, чувствовать стянутые за спиной руки со впивающимися почти до костей наручниками, слышать причитания бедных трактирщиков и видеть ярость в глазах Максима Игорьевича, с которым за последние дни успел сдружиться. Не было больно трястись на кочках в кузове машины жандармов, ударяясь ещё не слишком ясной головой о её потолок. Больно было только знать, что Пушок лежит в грязи один и воет, потеряв хозяина снова. «Останься ты с Анастасией, дружок, этого бы не случилось», — и впервые за столько лет, мысли о княжне не вызывали ехидства или ненависти, только сожаление, и то, о собаке. Её Светлость ничего для него уже не значила. Наверное. Потому что ему не было мучительно больно думать о ней, такой далёкой, не было противно вспоминать её мягкие тёплые волосы, к которым он так никогда по-настоящему и не прикоснулся, не было ярости и отчаяния от мыслей о ней, как о разрушившей его жизнь в который раз. Только о собаке, которую она и оставила-то неосознанно. Никакой жалости, никакого любопытства. Анастасия больше никто в его сердце, кроме как бывшая хозяйка и подруга его пса. Дмитрий не давал себе труда даже попытаться вспомнить, как вообще состоялось их знакомство. Она всегда была в его памяти, всегда там будет, но только как блёклый, плоский персонаж в обрамлении осенних листьев их последней беседы. Дмитрий чувствовал, как ледяной пол машины впитывается в его босые ноги почти до костей, сжигая холодом кожу. И отстранённо понимал, что больше никто и ничто в его сознании не имеет форм и объёмов. Ни Владимир, который, кажется, был когда-то другом; ни Кирилл, который никогда не был меньше, чем братом (наверное); ни Атаман, который вообще был? Даже Катя, его милая сиделка, не была кем-то большим, чем просто девушкой на пути. Люди, возникающие в его жизни, имеют в ней вес только тогда, когда стоят перед глазами. Это удобно. Если ты преступник, которому грозит расстрел в самом лучшем случае. В обезьяннике было холодно, но Дмитрию до этого не было дела. Он знал, что скоро его переведут в какую-нибудь тюрьму, а оттуда — в камеру смертников. Он не сопротивлялся и не думал сбежать. Ведь всё равно некуда. И, честно говоря, не хочется. Дмитрий весь стал будто иллюстрацией в азбуке к букве «У» — усталость. Он был готов принять смерть, будь она сколь угодно долгой и жестокой, потому что жизнь виделась ему ничуть не менее мучительной. Только пожалуйста, если будете варить заживо в котле, поторопитесь. Очень согреться хочется. *** — Я не хочу замуж, бабушка, — сказала Анастасия луне, стоя у дверей на балкон. Она никогда не решилась бы сказать этого никому живому, даже самой преданной подруге Марианне. Даже любящей императрице. Перед её глазами лежал весь город, блистательный Париж, который когда-то был пределом её мечтаний. Там в каждом доме кто-то спал в постели под пуховыми одеялами, кто-то танцевал со всеми возможными партнёрами, стирая ноги в кровь неудобными туфлями, кто-то мечтал о выгодной партии, а кто-то — о потрясающей любви. На улицах гулял разный народ, от одиноких художников до семейных пар, наслаждаясь гулом неспящего города. В Париже никто не одинок. Кроме Анастасии. Она не вышла на балкон: ей и так холодно, а в тёплой парижской ночи, пропитанной любовью и фиалками, она и вовсе замёрзла бы насмерть. Справа стояло зеркало, в котором отражался силуэт великой русской княжны в тонкой шёлковой сорочке. — Я не хочу, — прошептала Анастасия и не прогнала слёзы, навернувшиеся на глаза. Было так странно, так больно представить родного, уютного Арно, который скоро будет обнимать её каждую ночь, снимать с неё сорочку и целовать, как не целовал никто прежде. Ей сразу стало ещё холоднее. Она упала на колени перед зеркалом и беззвучно закричала. Слёзы лились нескончаемым потоком, выворачивая её наизнанку. — Не хочу, — одними губами произнесла девушка, задыхаясь собственными слезами. Она знала, что, если пойдёт и скажет это бабушке прямо сейчас, свадьбы не будет. Она знала, что могла сказать об этом в любой момент. Но это ничего не изменит. Просто однажды у неё не останется выбора и тогда рядом с собой придётся видеть кого-то другого. Арно лучше. Её дорогой, любимый как брат и лучший друг Арно. Но от осознания того, что через несколько недель она разрушит свою жизнь двумя словами и одной подписью, в сердце вонзались тупые ржавые иглы. И уж лучше бы оно не билось вовсе, чем так, снова и снова усиливая боль. — Почему я не могу любить его? — спрашивала она своё отражение, которое не узнавала уже много дней. Такая изящная, изысканная, утончённая княжна, женщина, чьи манеры и воспитание по определению самые лучшие в стране, чья походка самая уверенная и лёгкая, чьи слова самые острые и верные, чьи глаза самые пронзительные — она ли это? Анастасия помнила себя потерянным ребёнком, у которой была только сила духа, сила веры в маленькую ниточку на шее. Простой девчонкой из приюта, которая спала на холодном полу в обнимку с подругами, удивлялась подаренным платьям и не знала комплиментов. Девчонкой, которую звали Аня и которая была без памяти влюблена в мошенника. Лучше бы она пошла на тот рыбный завод. Лучше бы она спрыгнула с корабля. — Что ты со мной сделал, — шептала она на холодном полу, обнимая себя за плечи, вонзая длинные ногти в тонкую ухоженную чужую кожу, — Дмитрий?! *** Утром Анна с разбегу плюхнулась на кровать мамы, совершенно не заботясь о том, что под пуховым одеялом, в центр которого она так радостно свалилась, лежала её хрупкая родительница. — Что за маленькое чудовище так издевается над матерью? — беззлобно проворчала Софи, пытаясь выползти из-под малюсенького тельца, захлёбывающегося смехом. — Мама, — проворковала девочка по-русски. Её детскому рассудку куда больше нравилось делать ударения на первые или средние слоги, но никак не на последние. А букву «р» на французский манер произносить и вовсе не могла, просто из вредности. Сказывались и разговоры с папочкой, который иначе как на родном языке близких не называл. Анна заползла повыше и обвила шею матери руками. Нарывалась на утреннюю порцию свеженьких поцелуев. И Софи с радостью ей их дарила, покрывая ими ребёнка с ног до головы. Девочка заливисто смеялась, хрипловато и с придыханием; в такие моменты Софи казалось, что кроме этого смеха в мире больше не было никаких других радостей, ничего другого, ничего прекраснее. В эти моменты она не замечала, что мужа нет рядом с ней. Владимир вошёл и уставился на семью, остановился в дверях, прислонившись к косяку. Он уже был трезв. И остро ощущал нехватку семейности и любви. Он бы душу продал за то, чтобы быть сейчас на месте любой из дорогих сердцу девушек. Той, которая целует, или той, которую покрывают поцелуями. — Папа! — с такой искренней радостью завизжала Анна, протягивая руки к отцу, что Владимир улыбнулся в ответ своей прежней, абсолютно адекватной улыбкой полной любви и теплоты. Он перевёл взгляд на жену, которая, оценив степень его трезвости, с полуулыбкой кивнула. — Папаимама, папаимама, папаимама, — верещала девочка, когда ласковые руки родителей щекотали её, тискали и подбрасывали. Пока Анна перебирала складки одеяла, чтобы найти там что-то неведомое и волшебное, что сама себе придумала мгновение назад, Софи неосознанно прильнула к мужу. Как соскучилась она по его запаху, не разбавленному алкоголем, по его сильным объятиям и осознанной нежности во взгляде. Владимир, не веря счастью, несмело приобнял супругу одной рукой. Он не мог поверить, что всё ещё добивается прощения, приходя сюда в редкие минуты благоразумия. Что его всё ещё здесь ждут и любят. Что он всё ещё отец и муж. — Я люблю тебя, Софи, — скорее, подумал, чем сказал он. Женщина на его плече вздрогнула. Она бы хотела ответить что-то более романтичное и искреннее, но смогла выдавить только: — Вспоминай об этом почаще, дорогой. Вскоре вошла горничная и передала, что мадам Войницкую приглашает к себе Её Величество Императрица. Софи поцеловала дочь, потрепала по голове мужа и отправилась одеваться. — Мсьё, мы можем отвести Анну к её няне? — спросила горничная, не слишком подобострастно пряча взгляд. О том, как мужчина изводил их любимую мадам, знало всё поместье. И мало кто из женщин не испытывал неприязни к господину в связи с этим. Владимир понуро посмотрел на радостно копошащуюся в шторах дочь. Ну что он мог ей предложить взамен няни? Десять минут внимания? — Конечно, — тихо и хрипло ответил он, разглядывая пухленькую детскую фигурку. — Если мадам вернётся до обеда, передайте ей, что я собираюсь обедать с ней. Горничная забылась и саркастично изогнула бровь. Быстро спохватилась и низко опустила голову. — Конечно, мсьё. — И ужинать тоже. Теперь он не видел, как девушка сжала зубы от презрения к этой наглой лжи, услышав только: — Да, мсьё. И она передаст. Как бы не бесило её поведение господина, как бы не жалела она свою мадам, работа есть работа. А Владимир дал себе слово бросить пить. По крайней мере, так часто. Это не склеит его распадающийся брак и разбитую на осколки душу, но определённо точно поможет ему не убить жену окончательно.