До встречи в Париже

Это определённо не худшее, что случалось в его жизни. Дмитрий развернул бумажный пакет, в котором лежали остатки провианта, прихваченного с собой во время расставания с… друзьями? Он не был уверен, что хотел называть их так. Сидя на холме, с которого открывался потрясающий вид на Париж (куда идти, вообще-то, не собирался, но куда ноги сами его привели), он старался не думать ни о чём подобном, однако непрошеные мысли сами лезли в голову. Снова он был один. За несколько недель, проведённых бок о бок с весёлой Катериной, преданным Пушком и искренним Кириллом, Дмитрий привык к ним достаточно, чтобы тосковать с отчаянием умирающего. Он старался не думать о том, как сильно это напоминало ему его первое путешествие в Париж: цель — императорский дворец, в составе группы одна неугомонная псина, один старый друг, с которым его связывает сложная история, одна наивная девчонка, впервые покинувшая родной город… Наверное, думал Дмитрий, в этот город иным составом и не ездят. Слава Богу, в этот раз он умудрился не отдать спутнице всё сердце и прочие потроха, которые и ему самому ещё могут пригодиться. Впрочем, может быть, лучше б отдал? Катю оставить подле себя было бы несложно. Пусть она и свободолюбивая, но слабая в вопросах сопротивления инстинктам, особенно жалости. А уж что-что, а разбудить жалость в хрупкой девчонке ему, хромому бывшему разбойнику с разбитым сердцем и сотней шрамов по всему телу, уж точно бы не составило труда. Она стала бы его соратницей, его любовницей, его домом. А может и нет. Но попытаться, определённо стоило. Наверное, не стоило оставлять и Кирилла, обведя вокруг пальца в таверне, где тот собирался за ним приглядывать. Лучший друг, который принимал его таким — плохим разбойником, добрым злодеем, хорошим человеком под ворохом душевных шрамов — не заслуживал быть брошенным в глухой деревушке в чужой стране. Как не заслуживал и молчания в ответ на вопросы о «долбанном Париже», о «рыжей вертихвостке», о «дурацкой псине». Да даже Пушка не стоило возвращать. Принцесска наверняка уже и имя-то его забыла. А вся их маленькая компания слишком привязалась к вечному щенку, очень уж мелкому для любой разновидности спаниелей. Но он определённо поступил правильно, отпустив их всех. Он не создан для длительных связей, это точно. С раннего детства он вечно был где-то на задворках жизни, привыкал к душевному и физическому одиночеству, привыкал терять, отпускать и не привязываться. Повзрослев, он нарушил свои правила дважды: с бывшим дворянином и рыжей девчонкой из приюта, — и оба раза ошибся. Привязанность сердца, которое боится доверять, стоит дороже любой другой лишь потому, что её не искоренить ни временем, ни предательством, ни новыми привязанностями. Затолкав эти два образа так глубоко, что теперь не достать, он укоренился в прежних правилах снова, но ещё раз едва не нарушил их трижды: со слишком умной собакой, бывшим разбойником-простачком и любопытной официанткой. Впрочем, может быть и нарушил уже, пусть и не так серьёзно. Сердце сейчас хоть и ныло, всё же и вполовину не так сильно, как прежде. Наверное, он вовремя ушёл. Хотя собаку всё-таки возвращать было уже поздно. Дмитрий откусил бутерброд с сыром, подумав, что стоит найти законную работу и начать всё с начала. Ему хватило приключений на всю жизнь, а роскошь больше не манила его достаточно сильно, чтобы ради неё пренебречь спокойствием. Он не уедет обратно в Россию, не покинет Францию ради любых других стран не только потому, что это дорого: он мог бы найти выход. А потому, что в этой стране живёт Анастасия. Её Светлость, княжна Анастасия Романова, будущая герцогиня де Бофентар — рыжая высокомерная Аня («не Анна»), которая отказывалась садиться в поезд без собаки и любила погулять во сне. Дмитрий не собирался её искать, встречаться с ней, читать о ней газеты или выискивать в новомодном телевизоре, просто ему грела душу мысль жить с ней под одним небом, дышать одним воздухом и слышать звон одних и тех же колоколов. Она ему уже не важна, конечно. Совсем не нужна, ни капли не интересна. Хоть образ её и вычерчен на сердце ароматами поздней осени в ореоле сухих листьев. Дмитрий поднялся, отряхнул штаны. В Париже наверняка будут проблемы с работой без документов, а вот в деревушке, до которой километров десять, вполне можно будет подыскать себе что-нибудь, чтобы заработать на еду и кров. И оттуда также прекрасно можно будет разглядеть башни Нотр-Дама и услышать его призыв к вечерней молитве. Разбойник действительно подумывал над тем, чтобы удариться в религию. Может, хоть там сможет найти успокоение от вечных тревог и замолить бесконечный список грехов. Впрочем, кого он обманывал. В глубине души он знал, что обрести покой по-настоящему он может (перестав, наконец, бороться с самим собой, он признавал это) лишь заключив в объятия обладательницу мягких рыжих волос и вдыхая их слишком сладкий аромат. Поэтому не стоит действительно рассчитывать на желанную передышку от душевных терзаний. — Я уже начала думать, что снова опоздала. Знакомый до боли голос на первых звуках ещё кажется выдумкой, игрой уставшего воображения. Но когда осознание реальности вдруг пришло, Дмитрий обернулся так быстро, что едва не покатился кубарем с холма. — Господи, что же с тобой сделала жизнь, Дмитрий, — с горечью произнесла Она, пристально вглядываясь в каждую морщинку на таком молодом лице. — А вот вы, напротив, всё хорошеете, — выдавил из себя разбойник, с трудом узнав в шикарной женщине напротив ту беззащитную девчонку, которой её помнил, — Ваша Светлость. Так странно казалось разговаривать друг с другом после верениц сновидений и фантазий, после такого тягостного сердечного одиночества… Так странно было пытаться отделить воспоминания от выдумки. — Просто Аня, — полушёпотом попросила княжна, как никогда остро ощущая вес своих бриллиантовых серёг. Она выскочила из дворца в том же шёлковом брючном костюме, который надевала для Арно к обеду, в тех же украшениях, которые бабушка дарила ей на помолвку, в тех же туфлях, в которых впервые танцевала с женихом на балу. Только чуть растрепавшаяся прическа с пышной косой на одно плечо выдавала её способ передвижения. И фыркающий конь за спиной. Дмитрий не знал, что говорить. Сияющая в свете закатного солнца русская принцесса растерянно смотрела на него и называла себя выдуманным именем, проехав чёрт знает сколько дорог, а он хотел только одного: оттолкнуть, убежать и спрятаться так далеко, чтобы его никто и никогда не нашёл. Грубые слова так легко сложились в предложения, вызвав в трепещущем от радости сердце новую волну взлелеянной ярости; открывая рот, разбойник точно знал, куда, как надолго и в какой компании пошлёт эту великосветскую львицу, а выдавил только: — Проголодалась? У княжны загорелись глаза. Точь-в-точь, как у той девчонки без роду и племени, которая увидела билеты в Париж в старом заброшенном дворце. Она была готова прямо сейчас броситься ему на шею и благодарить, благодарить, благодарить… Признаваться в кошмарах и страхах, в гложущем душу ощущении пустоты и одиночества; танцевать и смеяться. Но почему-то смогла лишь бессильно приподнять уголки губ в улыбке и сказать: — Да. У Дмитрия остался лишь один бутерброд с сыром и пара глотков воды. Он рассеянным кивком головы пригласил княжну сесть на бревно, с которого только что встал, она приняла приглашение без колебаний, не боясь испортить дорогущий костюм. Он протянул ей остатки провианта, она просто его взяла. Анастасия ела маленькими порциями, хоть голод и пожирал её изнутри. Привычки детдомовской сиротки остались далеко в прошлом, сейчас княжна умела есть, как и полагалось представительнице царской династии. Пусть то и был всего лишь кусок грубого хлеба с заветренным сыром. Только сейчас осознав степень своей усталости, она ощутила тяжесть в мышцах и туман в голове. До этого, погрузившись в азарт поисков и водоворот собственных чувств, она будто поднялась над требованиями тела. — Вода холодная, осторожно, — услышала она будто издалека, припав губами к фляге. Как же уютно и безопасно она ощущала себя вдали от всего, что было ей дорого на протяжении нескольких последних лет! Этот забытый голос с такой непривычной хрипотцой и болезненной надрывностью принадлежал теперь совсем чужому человеку, а ей всё равно было спокойно. Больше, чем за все годы её жизни. Дмитрий даже не заметил, как оказался так близко, что её голова вдруг склонилась на его плечо. В его голове всё ещё носились толпы яростных мыслей, где-то на задворках сознания кипела злость и обида. Но губы упрямо складывались в умилённую улыбку, пока руки укутывали бесценную принцессу в грубую рабочую куртку. Он хотел сказать ей, как ненавидит её, как хочет сделать ей больно и как сильно она испортила ему жизнь. Как хочет бросить ей в лицо бесконечный список обвинений, накричать на дуру за всё, что она когда-либо ему говорила. Но доверчивая девчонка из приюта обвила его плечо обеими руками и умиротворённо прошептала во сне: «Дмитрий». Так нежно и счастливо, что у него, прожжённого разбойника и потрёпанного жизнью бродяги, перехватило дыхание. Он не забыл свою ярость. Но, целуя спящую княжну в макушку, чувствовал, что она растворяется в нежности и радости, что так неожиданно проснулись в нём. Однажды он всё выскажет этой вертихвостке. Но найдёт для этого правильные слова. Аккуратно, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего, он чуть отстранился и посмотрел на её лицо. Такое счастливое и улыбающееся. Он не смог не улыбнуться в ответ. Тяжело вздохнул, в который раз уже обещая себе, что помогает этой принцесске в последний раз, и бережно поднял её на руки. Его тело за долгие дни путешествия уже полностью восстановилось, а весёлый и чуть склочный характер не давал засидеться без дела кулакам и мышцам, поэтому хрупкое тело аристократки поднять оказалось несложно. Она сонно уткнулась носом ему в грудь. Дмитрий фыркнул: мало того, что без куртки его оставила в такую нетёплую погоду (надо же было додуматься вскочить на коня только в рубашке и шёлковой жилетке!), так ещё и ледяной нос греет о его тело. Буржуйка, нечего сказать.