Глава 5
31 января 2017 г., 10:37
***
Он проснулся в спальне Миккеля, в постели Миккеля. Было холодно. Кайрин проснулся не от того, что он один, а именно из-за того, что ему не хватает тепла. Как только он вынырнул из темноты, в этот раз благословенно не заполненной снами, он вспомнил о том, что произошло накануне. Миккель, пылающий в его объятиях... Не сгорающий, но сжигающий. Это было ночью, а теперь утро безжалостно разогнало тяжелую приторную негу и все, что казалось таким правильным, превратилось в наваждение. Вместе с Миккелем исчезла и уверенность, подернутая пеленой желания. Первым порывом было найти колдуна и выяснить, почему он проснулся один, но как только Кайрин более-менее пришел в себя, вернулись все тревоги, а где-то глубоко в груди, там, где все еще билось сердце, жгли воспоминания об Этте и сейчас они казались нестерпимо больными. Означало ли это, что Миккель не выполнил свое обещание и Этта по-прежнему страдает? Кайрин прислушался к себе, безжалостно извлек на поверхность свои самые сокровенные мысли и чувства — казалось, что ничего не изменилось. Миккель обманул, желая получить лишь то, чего желал он сам? Но слишком ярко помнилось, что он обещал помочь! Злость накатила удушающей волной. Не думая о последствиях, Кайрин вскочил и бросился к шкафу. Извлечь оттуда свои вещи — минутное дело. Подобрать что-либо, способное заменить толстую кожаную куртку и рубашку — чуть дольше, учитывая нелюбовь Миккеля к таким вещам. Остальные вещи по-прежнему в той небольшой комнате, завешанной пучками высушенных трав, выстывшей и пустой. Его никто не пытался остановить, никто не чинил никаких препятствий. «...уйти ты можешь тогда, когда захочешь...» Кайрин распахнул дверь и остановился, словно вкопанный: багрово-оранжевый еще вчера лес, укрыл снег, все вокруг было кипенно-белым, а на зеркальной глади озера образовалась тонкая корка льда, покрытая причудливыми узорами. — Я же сказал: «Не сомневайся», — голос Миккеля разрушил морозную тишину. Кайрин выдохнул и повернулся: колдун стоял, прислонившись плечом к заиндевелой бревенчатой стене дома, и улыбался. На нем были надеты льняные штаны и рубашка, огненно-рыжие волосы были распущены, а голые ступни утопали в свежевыпавшем снегу. — По такой погоде даже самый отчаянный не пойдет через горы, — и будто подчиняясь его желанию, поднялся ветер, взметая с земли небольшие снежные смерчи. — Ты меня обманул! — выкрикнул Кайрин, но его слова потонули в шуме ветра. Миккель продолжал улыбаться, а потом и вовсе рассмеялся: — Ты так и не понял, Кай, — сокращение имени резануло ножом по сердцу. — Я не могу отпустить ее за тебя. Я могу помочь, но это именно ты ее держишь! Кайрин и сам не успел сообразить, как оказался рядом с Миккелем, он очнулся лишь тогда, когда занес над колдуном нож: — Ты обещал! — И я выполню свое обещание! Ты слишком нетерпелив, охотник! — Миккель продолжал улыбаться, даже когда его горла коснулось острое лезвие. — Ты знал! Ты вынудил меня! — Кайрин чувствовал, что его обманули, но только не мог сообразить, где именно. — Я не вынуждал тебя! — Миккель, наконец, прекратил улыбаться. — Я не мог сделать то, чего ты на самом деле не хотел, а свое обещание я выполню, но даже мне нужно на это время... Точнее, я-то могу сделать это хоть сейчас, а ты вот все еще не готов. Кайрин мог бы сейчас легким движением руки перерезать Миккелю горло, но он был почти уверен, что это не возымеет никакого эффекта, поэтому просто спросил: — Что для тебя жизнь? — Ничто, — Миккель резко подался ближе к нему. — Все, — по его шее стекал алый ручеек и тяжелые густые капли падали на снег. — Твое понимание жизни и мое слишком разнятся для того, чтобы ты смог осознать, — одним ловким движением он отстранил от себя руку Кайрина и вывернулся из-под него, поднимаясь на ноги. — Тебе нужно думать о том, что твоя жизнь теряет смысл, а не о том, что это слово означает для других. Если ты думаешь, что происшедшее сегодня ночью ничем не помогло, значит ты слеп, Кай. Ты все еще держишь ее, но уже позволил себе оглянуться вокруг. — И чем же мне это должно помочь? — Кайрину до смерти надоело разгадывать все эти расплывчатые фразы. — Тебя окружает жизнь, Кай, — Миккель присел перед ним на корточки. — Не придуманная, не призрачная. Смотри, — он протянул руку и на его ладонь упало несколько снежинок, которые тут же растаяли, превращаясь в прозрачные капли воды. — Это реальность, а ты продолжаешь жить в прошлом, в иллюзорном, — он стряхнул с руки воду и снова поднялся, глянул на небо. — Пойдем в дом, до бури осталось совсем ничего. Тяжело дыша, Кайрин запрокинул голову — под тяжелым свинцово-серым небом кружились крупные пушистые снежинки. Они мягко падали на землю, застревали в ветвях деревьев. То ли уже, то ли еще — ветра не было. По его мнению, ничто не предвещало бури. — С чего ты взял, что будет буря? — наконец успокаиваясь, он посмотрел на Миккеля снизу вверх — снежинки путались в его рыжих прядях. — Почему тебя интересуют такие малости? — покачал головой колдун и, так и не ответив на вопрос, не дожидаясь ответа на свой, ушел в дом. Снег становился все гуще, скрывая за своей завесой Лысую гору и дальний берег озера. Кайрин обтер кровь с ножа и засунул его за голенище — казалось странным, что кровь у Миккеля была такой же, как и у обычного человека. Может быть она отличалась на вкус, но пробовать не хотелось. На самом деле он прекрасно понял, о чем говорил Миккель. Стоило лишь успокоиться, и Кайрин увидел смысл в его словах. Он, действительно, давно уже не замечал происходящего вокруг — ел, пил, занимался охотой, существовал, даже общался с людьми, но истинная его жизнь протекала в прошлом. Для него не имело значения настоящее, он постоянно находился в своих воспоминаниях. Кайрин нахмурился и попытался вспомнить лица тех людей, которые окружали его после смерти Этты, но все они были одинаково расплывчаты, ни одного он не мог представить достаточно четко. Иллюзорный мир... Он сам создал его и превратил в собственную тюрьму, в которой было лишь два пленника: он и Этта. Было не слишком приятно это признавать, но сегодня ночью он, впервые за долгие годы, жил в настоящем. Миккелю все же удалось заставить его чувствовать, а на какое-то мгновение даже забыть о том, что была Этта. Вот она — истинная причина его злости. Чертов колдун и в этом был прав — Кайрин все еще был не готов отпустить. Он поднялся, стряхивая с себя снег. Над не такими уж далекими горами нависла грозная темнота. Если поднимется ветер, то буря доберется до озера за считанные минуты.***
Буря, и правда, разыгралась не на шутку. Ветер выл диким зверем, а за окном — сплошное белое марево. Кайрин сидел за столом, наблюдая за уютно потрескивающим огнем и размышляя о том, что говорил ему Миккель и о том, как эти слова можно связать с тем, что произошло между ними ночью. За последние несколько суток у него появилась масса вопросов, ответы на которые он даже приблизительно не знал. Сколько времени понадобится Миккелю, чтобы вытравить из него эту болезненную привязанность к давно умершей Этте? На самом ли деле он сам этого хочет? Не станет ли самым ужасным предательством изгнать ее из своей жизни? Миккель сказал, что это не предательство, но может ли он верить тому, о ком совершенно ничего не знает? Один из самых животрепещущих и пугающих: свидетелем чего он стал той ночью у озера, когда Миккеля утащили в воду ужасные мертвые руки? Позволит ли Миккель узнать о себе достаточно для того, чтобы довериться? Нужно ли самому Кайрину это доверие, ведь он понятия не имеет, с чего вдруг такому как Миккель взбрело в голову помогать ему? Кайрин не испытывал на свой счет никаких иллюзий: он грубый, неотесанный, темный и ничем не примечательный. Он за всю свою жизнь от силы пару книг прочел. И все, что он умеет и знает, умещается в мастерстве охотника, которое он выбрал, следуя по стопам предков, да в том, что он узнал, год за годом исследуя окрестности своего запрятанного в скалах селения. Сколько всего за свою жизнь повидал и узнал Миккель, Кайрин даже примерно не представлял. Можно было бы предположить, что он приглянулся колдуну за внешность, но и в этом смысла было не много — и так не слишком привлекательный, он стал даже в чем-то пугающим, когда лицо пересек шрам. Все, что у него было — это сильное, ловкое тело, закаленное годами тренировок и охоты, да искалеченная душа. Могло ли случиться так, что Миккель, пресыщенный разнообразием, захотел получить именно его тело, потому что на его душу вряд ли кто-то позарится? «От шрамов, правда, я тебя избавить не могу, но ведь настоящего мужчину они только украшают, так?» С чего он, вообще, об этом так беспокоится? Миккель появился на пороге своей спальни с очередной книгой в руках. Он бережно положил ее на кресло, подкинул еще дров в очаг, а потом растянулся прямо на ковре перед ним. Кайрин обратил внимание на него еще в тот день, когда исследовал дом — вытканные цветные узоры были слишком непривычными и яркими, он даже представить себе не мог, откуда этот ковер, но в их краях таких точно не делали. Какое-то время они провели в тишине — Миккель читал, Кайрин украдкой посматривал на него и продолжал задавать себе вопросы, на которые, может быть, никогда не получит ответа. — Спрашивай, — Миккель отложил книгу, оперся на руки и прищурился. — Ты читаешь мои мысли? — от неожиданности все, о чем Кайрин хотел бы узнать, вылетело из головы напрочь. — Это не то, что тебе, действительно, интересно, — вздохнул Миккель. — У тебя же есть более важные вопросы, Кай, так почему ты не хочешь задать их, раз уж я решил ответить? Разве ты не хочешь узнать, что происходило той ночью на озере? — Хочу, — Кайрин поежился под прямым немигающим взглядом. Миккель удовлетворенно улыбнулся: — За все нужно платить, и это моя плата за бессмертие, — он поднялся на четвереньки, потянулся, изгибаясь словно кошка. — Умирать больно, но по-другому время не обмануть. Оно не прощает тех, кто идет против него в открытую. Кайрин сел прямо и, наблюдая за тем как Миккель медленно ползет к нему, выдохнул: — Что это значит? — рыжие густые волосы рассыпались по плечам, волочились по полу, и он не мог отвести взгляд. — Смерть, — произнес Миккель так ласково, что по спине побежали мурашки. — У нее всегда одно значение, просто кто-то никогда уже не вернется, а кто-то возвращается, но кем-то иным. Я же создаю иллюзию, чтобы обхитрить, обмануть... Я плачу ей и она делает для меня исключение... Миккель оказался совсем близко и положил свою голову на его колени, отворачиваясь в сторону. Кайрин продолжал смотреть на него, недоумевая: за столь короткий срок он просто не смог привыкнуть к такому откровенному проявлению близости. Его все еще внутренне рвало на части от совершенно противоположных ощущений, следуя за которыми хотелось избавиться от этих прикосновений и продлить их одновременно. — Ты хочешь сказать, что каждый раз умираешь? — тихо спросил он, думая, впрочем, больше о том, что рыжие, золотящиеся в свете огня, пряди, рассыпавшиеся по его бедрам, так и манили запустить в них пальцы. — В твоем понимании, да, — подтвердил Миккель. — В моем — это нечто вроде перерождения. Возвращаться раз за разом... Игра... Главное не потерять маяк, который укажет дорогу. Кайрин задержал дыхание, когда чужие сильные руки обвились вокруг его талии. Он попытался представить себе каково это — умирать каждый раз, но ничего не вышло. Даже несмотря на то, что пережил, когда не стало Этты, он все равно просто не знал, что такое умирать. — Сначала было страшно, — прошептал Миккель куда-то в сторону. — Потом я устал и просто потерял ориентир, я больше не понимал, зачем я это делаю... Тогда я умер почти по-настоящему. — Зачем ты рассказываешь мне об этом? — Кайрин, невольно, тоже понизил голос. — Хочу, чтобы ты знал, — Миккель помолчал, а потом добавил. — Так будет еще интереснее. Интереснее... Значит с ним все же играют. Кайрин ничего больше не сказал, лишь запустил пальцы в рыжие пряди. Сейчас Миккеля можно было принять за обычного человека. В этот момент он был таким хрупким и беззащитным, хотелось прижать его к себе, укрыть, успокоить... Кайрин не знал, откуда в нем эти чувства. Не понимал он и того, почему его не злит теперь тот факт, что Миккель всего лишь развлекается, затягивая его в свои игры. В комнате, на несколько мгновений, стало светлее, когда пламя в очаге хищно набросилось на новую добычу, а ветер за окном все продолжал заунывно выводить свою зловещую песню, но он бесновался там, снаружи, а здесь и сейчас стало совсем тепло и это усыпляло, окончательно притупляя подозрительность, позволяя опрометчиво поверить в слова, произнесенные доверительным шепотом. — Можно привыкнуть почти к чему угодно, и я привык... Привык к боли, к холоду, пробирающему до костей, к страху... Я научился все это любить, потому что слишком полюбил вечность и свою свободу, — Миккель вздохнул и прижался сильнее. Кайрин погладил жестковатые волосы, цепляющиеся за огрубевшие пальцы рук, особенно остро чувствуя, как подушечки иногда царапают нежную кожу на шее Миккеля. Что он мог на все это сказать? Что он никогда не поймет? Миккель сам выбрал свой путь и только ему самому теперь с этим жить. Кайрин почти решился спросить, почему Миккель хочет ему помочь, но в тот момент что-то неуловимо поменялось. С громким треском обрушились в очаге почти прогоревшие поленья, взметая сноп искр, которые тут же утянуло в дымоход, и по комнате пополз полумрак. Остро пахнуло дымом и смолой, а Миккель поднял с его колен голову, заглядывая в глаза снизу вверх. Он помедлил всего секунду, прежде чем приподняться выше и поцеловать в губы. Кайрин чувствовал, как проскальзывают меж пальцев тяжелые пряди, как руки, обнимавшие его за талию, переместились на бедра. Сегодня не было никакой осторожности, Миккель уже не спрашивал его разрешения, не предоставлял выбора, обрушивая всю лавину своего желания. Если вчера он всего лишь предлагал, то сейчас брал, не оставляя шанса отказаться. По телу разливались волны пока еще только тепла, но каждая была чуть горячее предыдущей, и Кайрин снова поддался, предпочитая не думать о предпосылках и последствиях. Он раздвинул ноги и Миккель тут же заполнил собой образовавшееся между ними пространство, прижимаясь близко, добавляя своего жара. Сегодня было уже не так боязно и не приходилось анализировать собственные реакции, позволяя себе плыть в этом бурлящем потоке страсти, то и дело, с головой уходя под воду. Руки своевольно огладили стройное поджарое тело, и Кайрин, с некоторым удивлением, понял, что ему, действительно, нравится ощущать под пальцами жесткий рельеф мышц, которым не будет обладать ни одна женщина. Было в этом что-то от того, чему он посвятил всю свою жизнь — подчинить, одержать верх над тем, кто равен или же сильнее, загнать добычу. Он подался вперед, перехватывая инициативу, почти готовый к тому, что Миккель не уступит, но колдун послушно прогнулся в спине и, с едва уловимым вздохом, откинул голову, открывая беззащитную шею, с еще немного видными следами прошедшей ночи, среди которых затерялась розоватая полоска, оставленная ножом Кайрина. Стало жарко, желание сладко и тяжело осело внутри, подталкивая к чему-то неизведанному и завораживающе-интимному. Очертить языком каждую впадинку, коснуться губами там, где бьется яремная вена, вторя ударам сердца... Миккель потянул его на себя, увлекая на пол. Кайрин настороженно замер, когда понял, что они поменялись местами, по сравнению с ночью, и теперь он сидит на чужих бедрах, чувствуя под собой возбужденную плоть. На такое он готов не был и хотел уже остановиться, когда Миккель приподнялся, опираясь на локти, и шепнул: — Не бойся, Кай. Ты помнишь? Я сказал, что не унижу тебя, — его глаза тускло сверкнули в полумраке. — Я не буду требовать от тебя того, чего ты сам не захочешь мне дать. Оставалось только слепо верить, потому что Кайрин теперь уже знал, что Миккель, если захочет, сможет подчинить его силой, но сейчас он всем своим видом показывал, что подчиняется сам. Какое-то слишком знакомое чувство мелькало на периферии сознания и Кайрин постарался ухватить его, потому что оно будоражило и заставляло вскипать кровь. Миккель сам стянул с себя рубашку и снова лег на пол — волосы, в которых ярко вспыхивали бусины, вплетенные в косички, ловя отсветы огня, разметались по ковру, а глаза чуть прикрыты. Кайрин завороженно провел ладонью по рельефу мышц на высоко вздымающейся груди, по плоскому твердому животу и, все еще в нерешительности, остановился там, где рыжеватая дорожка волосков убегала под пояс штанов. Не бояться... Он все еще помнил, как жарко и тесно внутри этого тела, как сладко оно отвечает на каждое проникновение, как изгибается, то ли вырываясь, то ли, наоборот, стремясь стать ближе. Он вспомнил, как Миккель выстанывал его имя, и уже не смог воспротивиться волне собственного желания. Наклонившись к колдуну настолько близко, что его дыхание обожгло губы, Кайрин резким движением перекинул свою ногу, вклиниваясь коленом между его бедер. Миккель рвано выдохнул: — Сделай уже что-нибудь, охотник, иначе я перестану быть таким послушным, — повторяя путь Кайрина, он скользнул рукой по своей груди, по животу, но не остановился и нырнул пальцами под пояс. — Ты же хочешь, так почему медлишь? Воздух в комнате сгустился, дышать стало труднее, Кайрин втянул его в себя, сквозь плотно сжатые зубы, и осмелился заглянуть в темно-изумрудную глубину, прикрытую золотистыми ресницами. Там полыхало пламя и ему там было тесно, оно рвалось наружу, выплескивалось через край, стремясь поглотить все, до чего сможет дотянуться. Он склонился сильнее, целуя сухие приоткрытые губы, такие неподатливые, что приходилось каждым движением ломать их, пробиваться с боем, в стремлении заполучить желаемое. Резким движением он избавил Миккеля от оставшейся одежды и дернул его на себя так, что у того теперь были лишь две точки опоры: собственные лопатки и бедра Кайрина, которые он был вынужден обхватить ногами. Миккель сверкнул на него глазами и, провоцируя, потерся о возбужденную плоть: — Сможешь взять меня, Кай? — еще одно мучительно-соблазнительное движение. Кайрин, наконец, смог поймать то чувство, которое дало невероятный толчок его возбуждению — азарт. Миккель походил сейчас на дикого зверя, и так легко было поверить в то, что он сдался, но стоило лишь отвернуться и он набросится. Тот, кто всю жизнь, и даже больше, провел на свободе, не подчинялся по-настоящему, из него невозможно эту свободу ни выбить, ни выжечь, ни вырезать. Миккель играл с ним. Между ними будто что-то вспыхнуло. Они начали двигаться одновременно: Миккель попытался извернуться, чтобы подмять его под себя, но Кайрин, выверенным стремительным движением, заломил ему руку и придавил к полу всем весом. Свободной рукой он содрал с себя штаны. — Хочешь приручить меня, Кай? — губы Миккеля изогнулись в ухмылке. Его хотелось не только приручить, но и сломать, сделать своим. Непреодолимое желание обладать было сильнее всего, оно заглушало любое разумное, осталось единственной целью. — И приручу! — рыкнул Кайрин. Он проник сразу на всю длину, доставляя боль им обоим, упиваясь жаром, обступившим его. Миккель выгнулся под ним, свободной рукой до синяков впиваясь в его предплечье, но не издал ни звука. Ночью была осторожность и даже нежность, которым сейчас не нашлось между ними места. То, что происходило сейчас, было похоже на схватку, в которой каждый старался одержать верх по-своему. Дичь и охотник, которые оказались нос к носу, и исход зависел лишь от силы и ловкости. Безумный танец боли и страсти, когда Кайрин брал практически силой, а Миккель изворачивался, готовый до последнего отстаивать свою свободу. В какой-то момент Миккель будто обессилил и расслабился, позволяя делать с собой все, что заблагорассудится, но когда Кайрин, издав победный рык, начал вколачиваться в податливое тело с новой силой, Миккель обхватил его шею ладонью и приподнялся, отталкиваясь второй рукой от пола. Он улыбнулся и поцеловал, резко двигая бедрами навстречу, сжимаясь. Кайрин не сдержался, его буквально смело волной наслаждения такой силы, что перед глазами все потемнело. Он чувствовал, как Миккель несется вслед за ним, судорожно хватая воздух. В мгновение ока они поменялись местами, и теперь Кайрин был тем, кого преследуют. Невозможно приручить того, у кого свобода течет в крови.***
Огонь, которому дали еще пищи, с новой силой пожирал дерево, ветер вроде бы стих, но за окном по-прежнему не было ничего, кроме молочно-белой завесы, а они так и лежали на полу, только перебрались чуть ближе к очагу, пытаясь удержать ускользающее тепло. Миккель не удосужился прикрыться ни единым клочком ткани, и теперь по его обнаженному телу блуждали оранжевые отсветы пламени, вычерчивая каждый мускул. Он неотрывно смотрел на огонь, словно видел там какие-то завораживающие картины. Хотя он, действительно, мог их видеть в жарких всполохах. Кайрин разглядывал тело, которое некоторое время назад готов был растерзать на куски, во имя собственного удовольствия, наблюдая, как буквально на глазах исчезают следы, оставленные его руками и зубами, и думать о чем-либо ему совсем не хотелось. Все, так и не заданные, вопросы казались сейчас незначительными и отчего-то глупыми. — Скажи мне, охотник, каково это, когда тот, кто сильнее тебя попадает в твою ловушку? — спокойный и умиротворенный голос Миккеля вплелся в уютную тишину, не тревожа ее, лишь дополняя. Кайрин проследил взглядом выступающую цепочку позвонков на его спине и поднялся выше, на затылок, прикрытый чуть спутанными волосами. Он думал, что колдун повернется к нему, но тот продолжал смотреть на огонь. Раньше Кайрин никогда не задумывался о том, что простые слова могут означать намного больше, чем он слышит, но теперь, рядом с Миккелем, подозрение вызывали даже интонации. С неким удивлением, он осознал, что ему это нравится. Здесь и сейчас, все обретало значение, и это, как ни странно, ассоциировалось с тем делом, которому он отдал всю свою жизнь: на охоте даже самый незначительный след мог вывести на дичь или спасти жизнь... Разговаривая с Миккелем, приходилось внимательно прислушиваться и присматриваться, чтобы выявить истинный мотив. Колдун был диким зверем и поймать его было не так-то просто. Не церемонясь, он схватил Миккеля за плечо и развернул к себе лицом: — Я не ловил тебя! — Намеренно, нет, — улыбнулся Миккель, падая на пол. — Так ты скажешь, каково это? Как ни старался, Кайрин все равно не мог понять, о чем в конечном итоге говорит Миккель. Означали его слова, что Кайрин одержал верх или колдун просто затеял очередную игру? — Это подтверждение моего превосходства... Полная и безоговорочная победа, — все же ответил он. — Власть... — Власть? — переспросил Миккель и улыбнулся шире. Кайрин даже вздохнуть не успел, как оказался лежащим на спине. Миккель сел сверху и наклонился, опираясь руками на пол по обеим сторонам от его головы. Зеленые глаза распахнулись и Кайрин не удержался, тут же проваливаясь в бесноватую глубину. Он видел, как меняется мир. Видел, как рушатся города, исчезают целые цивилизации, видел бесконечные предательства и обманутые надежды, видел смерть, видел горе, но все это было подернуто пленкой безразличия. Он понимал, что именно так начинаешь воспринимать страшное, когда твердо знаешь, что даже самая сильная боль, так или иначе, проходит и даже самые глубокие раны затягиваются, а предательство забывается, когда некому за него мстить. Он видел, как из грязи поднимаются великолепные сверкающие огнями столицы, видел поистине великие победы, чувствовал всепоглощающую любовь и умирал, во имя счастья, но и это тонуло в тумане равнодушия. Он понимал, что богатства не так уж важны, когда его не на что тратить, что любовь рано или поздно охладевает, а счастье теряет свое значение, что даже самые великие уходят в небытие. Его прошиб холодный пот, когда он осознал, что такое истинное одиночество, которое недоступно ни одному смертному существу. Когда даже самое страшное и отвратительное уже не имеет значения, когда самые сильные чувства подобны комариному укусу, потому что ничто уже не способно расшевелить душу. Миккель моргнул, пряча свое одиночество в изумрудной глубине: — Власть? — он тихо рассмеялся. — Что ты называешь властью, Кай? — он наклонился еще ниже и его волосы упали завесой. — Истинная власть совсем не в этом... Миккель склонился еще ниже и поцеловал. Его губы горчили, но эта горечь была самой желанной сейчас. Кайрин, поддаваясь секундному порыву, приподнялся и подмял Миккеля под себя. Он ждал сопротивления, но получил лишь согласие: — Возьми меня, Кай... — выдохнул колдун в его губы. Утихшее было желание, вспыхнуло с новой силой, когда Миккель оплел его бедра ногами и нетерпеливо прогнулся, требуя желаемого. Тело само приняло решение, подчиняясь голым инстинктам и игнорируя доводы разума. Кайрин крепко схватил Миккеля за волосы, запрокидывая его голову назад, одновременно проникая медленно, но так глубоко, как только смог. Колдун выгнулся под ним. Не было никакой борьбы, никакого сопротивления или провокации, не было нежности и искушения. Все снова поменялось и это была новая грань неизведанного. Рядом с Миккелем само время теряло смысл, и то что произошло буквально час назад, казалось уже историей. Прежде чем раствориться в жестком размеренном ритме, Кайрин еще успел удивиться тому, насколько Миккель разный — словно драгоценный камень с множеством граней, каждая из которых имеет свой неповторимый блеск. Миккель застонал и двинулся ему навстречу: — Кай... — он задохнулся, когда проникновение вышло слишком сильным. — Не останавливайся, Кай... Кайрин на мгновение поймал его безумный взгляд, а потом накрыл поцелуем приоткрытые губы. С каждым стоном, с каждым движением в комнате становилось все жарче, тела покрывались капельками пота, пальцы впивались в кожу до синяков, путались в волосах... В том что происходило, не было осторожности, но она и не была здесь нужна. Чистейшая страсть, в чем-то жестокая, упоительная, обжигающая. На самом пике, Миккель вдруг распахнул глаза, ловя отсветы пламени, и с его губ сорвалось что-то тихое. Кайрин не понимал ни слова, но при первых же звуках по его телу словно разлились огненные волны и он почувствовал, как что-то, из самой глубины, тянется к Миккелю, стремится стать с ним единым. Как тогда, когда он еще не оправился от ран, но попытался напасть на Миккеля. Сейчас это пугало не меньше, но и завораживало одновременно. В этом было что-то совершенно интимное. О таком никому и никогда не рассказывают, такое хранят глубоко в сердце, словно драгоценность. Миккель зашептал чуть громче и они сорвались в темную бесконечную пропасть оргазма. Кайрин летел прочь от всего мира, вслед за ярко пылающим в темноте огнем и уже не чувствовал себя собой. На какое-то мгновение все переменилось и ему показалось, будто он парит в небесах и с высоты своего полета видит все, что было до сих пор скрыто ограниченностью его существования. Ему чудилось, что он один, но одновременно, и он же тысячи других, которые несут в себе миллионы неведанных ранее чувств и эмоций, плохих и хороших, благородных и унизительных, непреодолимо прекрасных, до тошноты отвратительных... Его разрывало на части и снова собирало в единое целое, резало, умерщвляло. Он больше не был собой. И в тот момент, когда он осознал, что уже никогда не станет прежним, его вышвырнуло в безликую действительность. Он почувствовал, что он простой смертный человек... Букашка... Пылинка... Где-то глубоко внутри все еще полыхало пламя, все еще взрывалось ослепительными снопами искр, но мир вокруг него снова стал прежним и он почувствовал себя несчастным и обделенным. Миккель вздохнул и расслабился. Его глаза были закрыты, а на губах блуждала едва различимая улыбка. Не открывая глаз, он шепнул: — Вот это — истинная власть, Кай...
