Выжить
12 марта 2017 г., 01:56
Время тянулось мучительно медленно. Охранники, развалившиеся на обшарпанном диване перед вирт-окном, просматривали скачанный боевик. Смотрели явно не в первый раз, изнывая от скуки, просто потому, что спать уйти нельзя, а заняться нечем. Станислав, наручниками прикованный к радиатору в углу маленькой кухоньки, пытался под крики и стрельбу с экрана размышлять над положением и перспективами. Получалось хреново, потому что положение было хреновое. И перспективы соответствующие. На Игиде, как он понял из разговора, услышанного краем уха, их продержат не более суток. Фреанин не шутил, настоятельно рекомендуя Скуртулу убрать свою задницу с планеты в течение этого времени, по-видимому — до истечения срока его смены. Потом его корабль выведут на орбиту, и тогда ищи-свищи… Галактика большая, искать можно долго. А если отправить в червоточину без точки выхода — не найдут вообще никогда. Или найдут смятым, искореженным куском металла и пластика. Да и на Игиде найти спрятанный корабль с отключенным генератором и искином очень сложно, это даже при условии, что будут прочесывать со сканированием всю планету, квадрат по квадрату. А это нереально.
Капитан прекрасно понимал, что у Вадима с Роджером (если они и успели связаться) нет шансов добиться разрешения на поиск такого масштаба. Единственный довод, которым друзья располагают, это подозрение Станислава (ничем конкретным не подтвержденное) о подставе и «хвосте», якобы следующем за радиомаячками. И еще факт, что он сутки не выходит на связь — кого этим удивишь и насторожишь? Зоны без инфранета до сих пор куда более обширны, чем зоны с его наличием, даже в обжитых частях галактики. Начальство такими аргументами не убедить. Даже если привлечь Макконена и суметь уговорить начальство, вопрос еще нужно утрясти с фреанами. А по документам фреан его транспортник благополучно прошел таможенный досмотр, выгрузился, получил разрешение на отлет и улетел с планеты. Какое они, фреане, имеют отношение к его пропаже? Так они им и отпишут в случае официального запроса, и разрешения обшаривать планету не дадут. С какой стати его корабль должен здесь находиться? Привязки злополучных контейнеров к Игиде нет вообще никакой.
Похоже, их везение все-таки закончилось. Сколько веревочке ни виться… Он, конечно, постарается протянуть время как можно дольше, это их единственный, притом весьма хлипкий шанс. Станислав не строил иллюзий насчет перспектив и насчет Скуртула, на первый взгляд казавшегося вполне адекватным мужиком. Да, в отличие от Казака, его не бил, не вешал на крюк… Но надеяться на гуманизм бандитов не стоит. Их убьют, причем без лишних эмоций, без злобы, буднично и привычно, по соображениям целесообразности. Ничего личного, просто бизнес…
***
Настроение у Комода было дерьмовое. Начальство отвалило не в духе, а это значит, что в делах начался какой-то шухер. Сколько бы его, Комода, ни обзывали тупым, настолько дураком он все же не был, чтоб не понимать: дело — дерьмо. Потому что если оно выгорело, указания по ходу дела не меняют. Ясно же было договорено: как только лоханку мозгоедов захватят и товар возьмут, тут же рвут когти с этой планетки. Команду, включая киберов, зажмуривают и отправляют в дырку насовсем. А сами отправляются на другой конец галактики. Сейчас же вместо этого сидят с заложниками тут, в этой заплесневелой душной халупе, где даже кондиционера нет, а окно открыть невозможно, потому что на свет лезет всякая крылатая мерзость. Хорошо кусок сетки отыскался, пришпандорил на форточку хотя бы. Инфранет постоянно пропадает, терминал один на весь дом, и на нем сейчас мужики смотрят дурацкие боевики, которые он уже видел как минимум пять раз. Лучше уж порнуху бы включили! Еще ладно, шеф не распорядился, чтоб они были за прислугу этим мозгоедам. В смысле, кормить-поить, задницу подтирать. Кстати, парашу какую-нибудь дать им там все-таки не мешало бы. А то неизвестно сколько их придется держать. Если нагадят, ему же потом отмывать… В прошлый раз его и заставили. С тех пор, когда семерку шеф отдал, он, Комод, у шефа вместо семерки, как проклятый. Верзила еще немного пошевелил извилинами, потом все же встал и пошел за ведром. Интересно все же, в какой конец галактики ни сунься, а ведро — штука во все времена и у всех народов одинаковая, только материалы разные. И все фермы во все времена и у всех народов одинаковые — везде хлам на задворках, и среди этого хлама хотя бы одно ведро найдется. Вот и здесь нашлось. И даже не дырявое. Поднялся на второй этаж. Дверь в комнатушку пленников была закрыта не на кодовый замок, а заложена снаружи, приваренным наскоро допотопным засовом. Комод самолично приваривал. Дешево и сердито. Если честно, не верит он новомодным штучкам и, как и его дед, тоже считает, что «против лома нет приема». А уж старый хрыч жизни хлебнул по полной, знал, что говорил! Жаль, шеф не согласен, станнер вместо монтировки велит использовать. Грязно, дескать. Станнер чище. Ну и хрен с ним, станнер хотя бы в карман входит. Комод отодвинул засов. Уставились, голубчики. Латинос зыркает бешеными глазами, не понравился ему сразу же. Заросший механик тоже, непонятный тип, подозрительный. От таких не знаешь, чего ожидать. Вот док у них нормальный. Своего доктора, желчного и язвительного, он (и не только он) побаивался и недолюбливал, называя за глаза мясником. А у этих совершенно цивильный, пухлый и с добрыми глазами, как доктору и положено. Комод, насаживая ему наручники, даже не стал заламывать руки за спину, сцепив замок спереди. Зачем? Безвредный типичный гуманист. Ну и док все же… Если что… И девчонка. Взгляд затравленный. Не их, не мозгоедов. Пассажирка, говорят. Знает он таких пассажирок. Комод, поставив ведро у дверей, не торопился уходить. Шеф почему-то не хотел брать ни корабль мозгоедов, ни их киберов. Всех в расход. Значит и эту девчонку не возьмет. Жаль, можно было бы продать. Или хотя бы сначала попользоваться. А, собственно, почему нет? Шеф, правда, говорил, что пока не трогать, ну и что, шефа-то здесь нет. Взгляд его потяжелел. — Эй, рыжая, иди сюда! — Стаська, не ходи. — Теду выражение глаз бандита совсем не нравилось. — Сиди где сидишь! Опять латинос лезет не в свое дело… Комод, медленно закипая, перевел глаза на пилота мозгоедов. Тот глаза не отвел. — Не трогай ее! Определенно, этот мачо напрашивается на скандал. И механик ихний вон, выставил вперед свою бороду, буркает чего-то. Комод, когда нужно, умел действовать быстро. Пилот мозгоедов мог быть серьезным противником, не уступая в росте и очевидно превосходя в подвижности. Но, по понятным причинам, был сегодня не в форме, а со связанными за спиной руками — вообще не имел шансов. Заломив Теду руки до хруста в суставах, Комод с размаха приложил его о стену. Оглушенный парень упрямо попытался подняться, а Комод направил станнер на подавшихся вперед доктора с механиком. — Не надо, пожалуйста! — Стейси вскочила и сделала шаг вперед. Добавила срывающимся голосом: — Я сама пойду. Быстро, пока Тед не наделал из-за нее глупостей, шагнула из комнаты. Сопротивляться все равно бесполезно. Только разозлишь, и огребут потом все, не только она…***
На первом этаже, в большой комнате, изображающей гостиную, Чак и Стиффлер включили очередной боевик, ничем не занимательнее предыдущего. Увидев девчонку, Чак недовольно покосился. — Зачем ты ее притащил? Шеф сказал, мозгоедов пока не трогать! Комод вернул ему угрюмый взгляд. — А она не из мозгоедов. И вообще, какая разница? Все равно потом всех мочить. Притом девчонку можно было бы продать. — Да кто ее купит? — скептически отозвался Стиффлер. — Куренок недокормленный. — Возможно, ты был бы удивлен, — возразил Чак, — но такие цыплята-малолетки пользуются спросом среди определенной категории мужиков. Я бы тоже ее лучше продал. Но здесь решает шеф, и если он говорит, что никого из них не брать, значит не брать. Ему виднее. Ты понял, Джей? Комод упрямо набычился. — Ну и хрен с ним, не продавать, так хоть самим попользоваться. Убудет от ней, что ли? Комод потянул Стэйси за собой, в небольшую комнату рядом с гостиной. Стиффлер попытался было что-то еще сказать насчет указаний не трогать пока пленников, но Чак его с досадой остановил: — Не надо, Стифф. Ты глаза его видел? Этот придурок обычно сидит и молчит в углу, как мебель, но иногда у него сворачивает антресоли, и тогда ему лучше не становиться поперек дороги. Особенно, когда дозу примет. Повернутый идиот… С одной стороны, Чака задело, что Скуртул, уходя, назначил главным относительно нового в команде «интеллигента» Стиффлера, с другой стороны, ему меньше ответственности. Бодаться с этим тупым, но упертым быком из-за девчонки (которую и так потом придется ликвидировать) он точно не станет и Стиффу не советует. Лучше звук погромче сделать и надеяться, что антресоли Комоду не снесло окончательно. Он, правда, слишком хорошо его знал, чтоб поверить, что от девки не убудет, но это уж не его, Чака, дело.***
Комната, смежная с гостиной, когда-то, по-видимому, служила спальней. Неизвестно, кто был последним владельцем фермы, но оставшаяся в доме мебель была типично фреанской. Широкая низкая кровать, точнее массивная лежанка из дерева местного вида, обладающего прочной тяжелой древесиной. Шататься точно не будет. Комод смотрел на девчонку оценивающим взглядом. Рыжая боялась. Он это знал, чувствовал, и его это возбуждало. Глаза девчонка старательно отводила, лицо белое, сглатывает с трудом. На тощей шее пульсирует жилка, и эта пульсирующая синеватая жилка как магнитом притягивала его взгляд. Будь он собакой, наверняка чуял бы и запах страха, но и без запаха он ее страх видел, осязал, упивался им. Маленькая дрянь, она сделает все, что он ей прикажет, сделает безропотно, торопливо, по первому его слову. А если нет, то… Комод вытащил из-за голенища нож. Старый, добротный нож, сделанный еще дедом. Отцентрованный для идеального броска, с лезвием идеальной формы, легированная сталь, держащая заточку месяцами. Рукоять из настоящего оленьего рога, все ручной профессиональной работы, не то что нынешняя дешевая вибро-пакость из пластика и дрянной стали. Комод поласкал взглядом любимую игрушку и снова перевел глаза на девчонку. Готова. Дозрела. — Раздевайся! Сам он уже сдернул с себя футболку, снял пояс с кобурой, положив на низкий столик при кровати. Рыжая стояла, прижав скрещенные запястья к маленькой груди, прикрываясь стиснутыми кулачками. Руки ей тоже, как и доктору, не стали заламывать назад, просто сомкнули наручниками. Сейчас она перевела растерянный взгляд от своих скованных рук на парня, привалившегося спиной к двери. Тот сначала чертыхнулся, потом понимающе хмыкнул и, разблокировав «браслеты», бросил их на стол. Действительно, чего ему бояться-то? Бежать соплюхе мелкой некуда: окно закрыто, единственный выход из комнаты — назад в гостиную, где парни смотрят боевик, да и он таких соплюх и без наручников скрутит, что называется, мизинцем одной левой. Да она и не будет дергаться, морально уже раздавлена. Вон, трясется, стаскивая с себя свою одежонку, губу прикусила, чтоб не разреветься. Это ты правильно, нечего мне тут реветь, попробуешь — сразу по губе получишь. — А дальше? Чего встала, продолжай! Комода не привлекали стрип-шоу бордельных потаскух, нарочито жеманно стягивающих свои тряпки, сопровождая этот процесс идиотскими ужимками и обсценными позами. Он ненавидел шлюх с их назойливостью и наигранной страстью. Во-первых, он им не верил, во-вторых, они не верили ему. Профессионалки, они сразу понимали, с кем имеют дело, и никакая игра не могла закрыть выражения понимания на их лицах. Комод видел тщательно скрываемую усмешку, отчего сначала терялся и терял свое «мужество», а потом приходил в бешенство… Кончилось это тем, что заведения Матушки Крольчихи ввели его имя и скан сетчатки в датабазу персон нон-грата, и Комод потерял возможность посещать легальные бордели в любой точке галактики. Ну и кашлял он на них, не больно и хотелось. Все эти сисястые лахудры могут идти по известному адресу вместе со своими убогими потугами соблазнения. Они и рядом с этой соплюхой не стоят. Она-то не играет. Такое сыграть невозможно. Прерывистое дыхание, брошенный украдкой взгляд, судорожное движение рук, неловко стягивающих блузку. Лифчика под блузкой не оказалось, зато оказались аппетитные маленькие остренькие «козочки»… Бледная, по-детски тонкая и гладкая кожица, по-детски тоненькое хрупкое тело, такое податливое под его руками… В паху появилась знакомая, тянущая пульсация. Медленно, как заторможенная, девчонка сняла странного покроя штанцы и тут засеклась. Стоит, впала в ступор. Смешные эти соплюхи, разденутся до трусов, и тут у них случается сбой. Держатся за свои труселя, как за последний рубеж обороны. И эта такая же… Трясется, опять руки на груди скрестила и стискивает какую-то побрякушку на шнурке. Тупит, типа. Можно бы, конечно, дать ей по губе, чисто в воспитательных целях. Но он сегодня добрый, настрой опять же терять не хочется. Не хочешь сама — не надо. Комод взял нож и, поддев концом лезвия ткань и резинку, потянул на себя. И все, крепость твоя пала, соплюха! Пульсация внизу живота усилилась, начала разливаться по всему телу тяжелым теплом. Он схватил девчонку за руки, по прежнему скрещенные на груди и стиснутые около кожаного шнурка, рванул на себя и вниз, разрывая шнурок. Крепко сжимая ее запястья, прижал спиной к стенке, навалившись всем телом и ощущая, как колотится ее сердце и как она глубоко и часто дышит, пытаясь набрать в легкие воздуха. Стиснутый, налившийся член пульсировал все сильнее. Подтянул ее, задыхающуюся, к постели, толкнул на ложе. Собственно, и толкать не нужно было, ноги у девчонки и так подкашивались, но Комода грело ощущение полной власти над соплюхой. Она пыталась вяло сопротивляться, оттолкнуть его — с таким же успехом могла попытаться оттолкнуть возбужденного племенного быка. Вдавил ее в слежавшийся затхлый матрац, навалившись грудью на ее грудь и торопливо расстегивая штаны. Рванув, выдрал заевшую молнию с мясом, чтоб спустить брюки и трусы до колен.***
Она тонула… Ощущение заливающих ее волн. Первая волна накатила, когда она увидела, как безвольно свалившихся Ланса с Дэном втаскивают в чужой флаер. Вторая, когда поняла, что корабль захвачен. И потом все новые и новые волны ужаса и безнадежности. Сначала еще ей удавалось вдохнуть между приходом очередной волны, пока теплилась хоть слабая надежда на благополучный исход, призрачная иллюзия присутствия земли под ногами. Но потом волны пошли внахлест, не вздохнуть. Из отрывочных реплик Стэйси поняла, что никаких шансов у них нет. «Все равно всех мочить». Только сначала с ней еще поразвлекается этот подонок. Лучше бы уж сразу убил. Боли она не боялась, благодаря (неуместное какое словечко!) отчиму она притерпелась к боли и к унижению, насколько можно было вообще к этому притерпеться. Притерпелась ради возможности однажды вырваться. И ведь ей это почти удалось! Удалось сделать первый небольшой глоток свободы, найти людей, готовых ей помочь. А сейчас, выходит, все зря?! Новая жизнь оборвется, не успев начаться, и жизни этих людей, которым она была благодарна и к которым успела привязаться, оборвутся тоже?! Стэйси задыхалась и от бессилия, и от того, что грудную клетку ей сдавила сопящая туша, навалившаяся всей тяжестью. Находясь на грани полуобморока, девушка может быть и смирилась бы, будь у неё хоть капля надежды. Но ее не было, и на пережитые волны страха и отчаяния сейчас в ее душе поднималась ответная волна ярости. И ненависти к тому, кто лишил ее будущего. К этой сопящей туше, придавившей ее и судорожно сдергивающей брюки со своей жирной задницы. Ненависть сушит слезы и проясняет разум. Стэйси осознала, что руки у неё все так же намертво сжаты в кулаки, и в правой все еще стиснут оборванный кожаный ремешок с талисманом — акульим зубом. В страхе и стрессе она и не заметила, как порезала ладонь, сейчас же на какое-то мгновение саднящая боль от порезов дала толчок мысли. На мгновение, потому что в следующий миг ощущение боли затопила волна адреналина. Стэйси перехватила костяную зазубренную пластину, покрытую твердой эмалью, поудобнее и ударила со всей силы. У неё бы, наверное, ничего не получилось, несмотря на то, что она точно знала локализацию бедренной артерии и место, где она наиболее уязвима. Слишком уж прочны и эластичны стенки этого магистрального сосуда, и сам он относительно подвижен. И слишком слаб удар без возможности размаха, рукой тощей маленькой девчонки, наполовину задохнувшейся под стокилограммовым телом. Но именно вес этого тела и встречное движение усилили воздействие примитивного инструмента, созданного природой именно для того, чтоб резать плоть. На постель толчком выплеснуло горячую яркую струю. Секунда, две, три, шесть… Возбужденный и под дозой, Комод соображал еще более туго, чем обычно. Только сейчас он понял: что-то пошло не так. Семь, восемь, девять… Медленно включающееся сознание смогло достучаться до мозга, что это «не так» происходит с его телом. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Комод поднялся, пытаясь осмыслить, что именно произошло. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать… — Ах ты, курва, — изумление его было так велико, что не сразу сменилось яростью. — Ах ты, курва!!! Он никак не ожидал, что испуганная до немоты, до ступора, девчонка решится на сопротивление, осмелится ударить его — чем, кстати??? Это было настолько неожиданно, что не укладывалось в мозгах, натужно, со скрипом извилин, пытающихся переварить информацию. До него все еще не дошло, что именно случилось. Дошло только, что эта поганая дрянь чем-то его пырнула. И осознание этого вызвало рефлекторную реакцию: Комод резким ударом отбросил девушку от себя. Двадцать одна, двадцать две… Удар такой силы мог бы убить человека, но Стэйси, уже вскочившая на ноги, успела отпрянуть и сгруппироваться, так что удар вошел не в полную силу. Она даже удержалась на ногах и хотя, впечатавшись спиной в шкаф, на секунду сбилась с дыхания, но тут же выровнялась и напряженно ждала развития событий. Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… — Ах ты, сука!!! — Комод в бешенстве заматерился, поняв, какую допустил ошибку. Не отшвыривать надо было девку, а хватать! Выпустить ей кишки! Комод нашарил на столе нож, в бешенстве не замечая хлещущей толчками крови, и рванулся, чтоб поймать эту дрянь, порезавшую его. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать одна… Стэйси белкой перелетела через широкую лежанку, он же, запутавшись в спущенных штанах, рухнул возле, приложившись носом и скулой о край. Выпустил поток брани, пытаясь вскочить и застегнуть штаны: вырванная с мясом молния не держала. Драгоценные секунды убегали, но его это сейчас не беспокоило: главное, этой мелкой поганой сучке отсюда некуда деться! Тридцать пять, тридцать шесть… Наконец-то ему удалось справиться со штанами, но как только он вскочил на лежанку, девчонка молниеносно скользнула под нее, в тесное пространство между полом и досками днища. Тридцать восемь, тридцать девять,… По инерции нагнувшись и заглянув под лежак, Комод понял, что дотянуться до паршивки не сможет. Яростно ругаясь, попытался перевернуть тяжеленное ложе, но гребаная фреанская мебель, сработанная на совесть, так легко не поддавалась. Зато молния разошлась снова и проклятые штаны опять свалились. Матерясь, Комод снова попытался закрепить их на заднице, нож в руках мешался, да и руки стали скользкими от крови. Сорок две, сорок три, сорок четыре… Наконец-то удалось приподнять этот гребаный лежак, но девчонки там уже не было. Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят одна… — Где ты, сучка?! В прятки поиграть захотелось?! — Комод обводил глазами комнатенку, пытаясь сообразить, куда эта погань могла деться. Сообразил, что все еще держит тяжеленную лежанку на весу и отпустил край, с грохотом обрушившийся на место. С другой стороны стоял шкаф, она наверное, зараза такая, влезла туда. Пятьдесят четыре, пятьдесят пять, пятьдесят шесть… Его слегка повело, когда он, перепрыгнув через лежанку, приземлился у шкафа. Рывком распахнул дверцы. Ничего. Старое барахло какое-то… Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят… Вышвырнул рухлядь из шкафа, пинком закрыв дверь обратно. Где эта курва может быть?! Шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… Более жуткой игры в прятки Стэйси еще не видела. Если не считать второсортных фильмов ужасов, которыми увлекался отчим. Реальность была намного страшнее. Здесь не можешь в самый напряженный момент выскочить из кресла и сбегать на кухню, не можешь промотать страшное место и не можешь выключить фильм. Она не знала, о чем думали героини фильмов, ненатурально визжащие и спотыкающиеся в самый неподходящий момент. Ей было некогда спотыкаться. И некогда думать, что будет дальше, если ей удастся выиграть эти кошки-мышки с насильником. Здоровенный и, по сравнению с ней, неповоротливый, но комнатенка-то маленькая! Сейчас она сидела скорчившись под столиком, отсчитывая секунды. До бугая до сих пор не дошло, что жизнь стремительно вытекает из него с каждым выплеском артериальной крови, видимо, бешенство подавляет чувство боли и голос рассудка, заставляя бешено колотиться сердце и выталкивать кровь сильнее. Шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят одна… Расшвыряв барахло из шкафа, откинув ногой еще какую-то старую рухлядь, Комод уставился на единственное место, где еще могла бы прятаться девчонка — массивный приземистый столик. Как он раньше не подумал?! Ломанулся туда, едва не упав по дороге, с удивлением отметив, что его в этот раз снова «повело», еще сильнее. Выровнялся, разогнав замелькавших в мозгу золотых мух, ухватился за край стола. Семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять… Эта сучка снова оказалась проворнее, вылетев из-за столика и мгновенно очутившись на другой стороне комнаты. Опять эта треклятая лежанка оказалась между ними. Медленно, раскинув руки и не спуская с соплюхи глаз, Комод стал надвигаться на нее, пытаясь угадать, в какую сторону она нырнет в этот раз. — Убью, с-сука! — Кинувшись на движение, оказавшееся обманным финтом, Комод поскользнулся и опять рухнул возле лежанки. Семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один… Вставать почему-то было трудно. Краем уха Комод расслышал, что парни что-то ему кричали из соседней комнаты, что-то типа того, чтоб не убивал эту курчонку, оставил и им попользоваться. С яростью послал их лесом, пусть не вмешиваются, он сам с этой соплюхой разберется, и они, заржав, отвяли, поставив звук своего вонючего боевика на максимум. Восемьдесят четыре, восемьдесят пять, восемьдесят шесть… Зрение почему-то фокусировалось с трудом. Эта мелкая дрянь так и стояла с другой стороны постели, готовая то ли отскочить, то ли снова нырнуть в узкую щель под ней. Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять… Так и есть, забилась под лежанку. Ну он больше на эту удочку не попадется, просто перевернет эту паскудную деревяшку вверх ногами, и прятаться ей больше будет негде. Девяносто три, девяносто четыре, девяносто шесть… Курва, не поднять! Вроде только что поднимал, тяжелая, зараза, но ведь поднимал же… А сейчас прямо в глазах потемнело. Девяносто девять, сто, сто одна, сто три… Очнувшись после мгновенного забытья, не мог понять, почему стоит на коленях около лежанки. Сто пять, сто шесть, сто семь… Вспомнил, эту погань мелкую надо достать из-под кровати. Почему ж так тяжело вставать-то?! Под ногами скользко… Кровь. Его кровь? Сто десять, сто одиннадцать, сто двенадцать… Как же ему хреново-то… Эта гребаная лежанка к полу приросла, что ли?! Сто пятнадцать, сто шестнадцать, сто семнадцать… Что эта погань с ним сделала?! Адреналин уходил, и на его место возвращался инстинкт самосохранения. Только сейчас до него дошло, что вся комната буквально залита кровью, а вся нижняя левая половина брюк пропитана насквозь. Торопливо стянул брюки и с удивлением глядел на струйку, регулярными толчками выплескивающуюся наружу. Потом пришло ощущение ужаса, мгновенно сжавшего спазмом горло. Сто двадцать три, сто двадцать четыре… — Ты ж меня убила, сука?! — голос прозвучал удивленно и неожиданно хрипло. Комод попытался подняться, зажимая пальцами порез. Пальцы скользили, ноги тоже. Перед глазами поплыли темные круги. — Чак! Чак!!! Сто двадцать восемь, сто двадцать девять, сто тридцать… В соседней комнате гремела стрельба, кто-то истошно орал «фак ю, шит!», а его крик сорвался на хрип. Забыв про девчонку, он отлепился от лежанки и сделал осторожный шаг к двери. Если сейчас упадет, то больше не сможет подняться. Сто тридцать восемь, сто тридцать девять, сто сорок… Какая курва оставила в проходе перевернутый стол? Надо его обойти, перешагнуть не получится, отбросить тоже… Сто сорок четыре, сто сорок шесть, сто сорок семь… Комод оперся рукой о стену, отсыревшую и пахнущую плесенью. Такая холодная стена… Куда он шел? Ему нужно что-то сказать Чаку, срочно, а он не может кричать, пропал голос. Мысли путаются почему-то… Наверное, не рассчитал дозу. Говорил же Чак, что надо завязывать с этой дурью. Сто пять десят одна, сто пятьдесят две, сто пятьдесят три… Как у них там шумит этот гребаный фильм… Или это у него в голове шумит? Надо дойти до двери, осталась пара шагов. А где он оставил нож?! Это дедов нож, его нельзя здесь оставлять! Дед ругаться будет… О чем он вообще, какой дед? Ему к двери нужно. — Чак! Чак, с-сука! Сто пятьдесят девять, сто шестьдесят, сто шестьдесят одна… Комод тяжело сполз по стенке, неразборчиво пытаясь что-то сказать. Перевернулся на живот, поднял голову, потом уронил ее на грязный, заляпанный кровью пол. Еще раз дернулся и затих… Стэйси выбралась из-под лежанки. Ее трясло, но не от страха, а от перевозбуждения. Нет, она, разумеется, боялась, но это был уже не такой страх, как несколько минут назад, когда ее, оцепеневшую от ужаса, втащил в эту комнату человек, умирающий сейчас возле двери. Сейчас рыжая боялась, что его дружки, гоняющие в соседней комнате древний боевик, войдут сюда раньше, чем она найдет способ выбраться из этой мышеловки. Нельзя терять ни секунды. Единственный путь наружу вел, похоже, через окно. Створка окна не открывалась. Или намертво засеклась, или просто Стэйси пыталась открыть не так, как надо. Разбить окно — нечего и думать! Во-первых, разбить стеклопластик совсем непросто, даже если и было бы чем! Во-вторых, привлекать внимание грохотом ударов совсем глупо: фильм хоть и «экшн», но не все же время там орут и стреляют. Сейчас, например, ничего не слышно, наверное очередные коммандос крадутся по джунглям в тянущей душу тишине. Внимание девушки привлекла узкая форточка, затянутая противомоскитной сеткой. Осмотрела, но так и не поняла, каким образом она открывается. Похоже, выдвигается в пазах, входя боком в стену. Хорошо бы открыть ее пошире, но времени разбираться в устройстве не было. Придется рискнуть. Подобрав брошенный возле лежанки нож, Стэйси быстро срезала сетку по периметру форточки. Узкая, но голова проходит, если действовать аккуратно. Значит, пройдет и все остальное. Выглянула наружу. Темно, после освещенной комнаты ничего не видно. Она помнила, что находится на первом этаже, так что прыгать должно быть не очень высоко. В любом случае, пара лишних ссадин и шишек — ничто по сравнению с тем, что ее ожидает, если эти двое из соседней комнаты ее поймают. Отыскала свою одежду, купленную на Аль-Ханаре черную тунику и штаны. Были тоже забрызганы кровью, как и все вокруг, но переживать по этому поводу было некогда. Обувь она не нашла, наверняка осталась там, где сейчас лежит истекающий кровью бандит. Да черт с ней, с обувью! Подгоняемая острым чувством опасности, связала узлом одежду вокруг рукояти ножа и забросила узел в форточку. У Комода был станнер, но кобура валялась сейчас около двери, погребенная то ли под разбросанной рухлядью, то ли под телом (или трупом?) своего владельца. Ни за какие сокровища света Стэйси сейчас бы не приблизилась к телу, даже будь она уверена на сто процентов в его смерти. Меньше всего ей сейчас хотелось задерживаться в этой комнате, как будто срисованной из триллера. Не раздумывая и не колеблясь, девушка протиснулась через узкую щель форточки и прыгнула вниз. Высота оказалась не очень большой, она даже не ушиблась. Квадрат окна светлым отпечатком лежал на засыпанной мелким гравием дорожке, а на краю его черным сгустком выделялся ее брошенный из форточки узелок. Стэйси подхватила его, одновременно заметив, как вспыхнул рефлектор, наставленный на охрану периметра. Но, к ее огромному удивлению и облегчению, лишь на мгновение, вспыхнул и тут же погас, не включилась и сигнальная сирена. С колотящимся сердцем Стэйси отмерла и бросилась к ближайшим зарослям, подальше от дома, в спасительную темноту деревьев. Там, под их защитой, прорвалось наконец все напряжение и весь ужас пережитого. Девушку колотила нервная дрожь, сильнейший спазм скрутил тело, и Стэйси осела в мокрую от росы траву, давясь рвотой.
