Смерть ей к лицу

Новости были такими же, как и всегда: насилие, смерть и разрушения. Вот что происходило в Готэме. Если не одно, то другое. Сначала это были типичные проблемы, с которыми сталкиваются большие города. Наркобароны, банды, граффити, беловоротничковая преступность, господствующая в пятом часу. А потом стало хуже, намного, намного хуже. Суперзлодеи. Теперь они проблема. Свихнувшиеся, свирепствующие психи, взрывающие здания, убивающие без разбора. Худшим был Джокер. В любое другое время мужчина, шагающий по улице в клоунском гриме, вероятно, не внушал такого страха, как этот. Это было безумие, которому общественность ещё никогда не подвергалась прежде. Покрытый шрамами и внутри, и снаружи, Джокер не имел никакого сочувствия, никакого определённого плана. Любой в любом месте мог по любой причине стать мишенью. Джокер взрывал больницы, убивал городские власти, внушал ужас. В течение месяца контролировал и эксплуатировал каждое беззаконие в Готэме. Меньше чем за тридцать дней Джокер создал такой хаос, что люди редко покидали дома, неважно, днём или ночью. Одним словом, он был само зло. И никто не мог его остановить. Даже Бэтмен. Крестоносец в плаще впервые появился почти полгода назад. Чаще всего воспринимаемый как сумасшедший мститель, он метался во тьме, изменяя ход игры не в пользу отбросов города. Было приятно, что плохие люди боялись перемен. На время жизнь стала замечательной, люди были счастливы. Трущобы уменьшались, как лёд на солнце, а уровень преступности резко снизился. Новый прокурор начал общегородскую уборку. Люди были вдохновлены, полны решимости выполнить свою часть. Затем появился Джокер. Он начал с малого, просто очередной псих, с которым придётся иметь дело. Либо Бэтмен, либо лидеры организованной преступности добрались бы до него; в любом случае это не имело значения. Насколько же все они ошибались. Теперь его характерное хихиканье эхом доносилось из акустической системы. Таню передёрнуло. Будучи журналистом, она знала, что должна быть беспристрастной, оставаться равнодушной. Но что-то в нём пугало её до глубины души. Прошло несколько месяцев, а он всё ещё был на свободе. Никто не мог продержаться так долго. Не в Готэме. В новостной студии было тихо. Теперь всегда. Никто не смеялся или болтал. Можно было услышать, как падает ручка. Таким теперь стал город, тихим, как могила. Таня сидела рядом с главным редактором Джимом, просматривая последний сырой материал об атаке Джокера. Пепел офисного здания дымился, пока комиссар Гордон заверял город, что террорист будет пойман. Сохраняйте надежду, велел он. Босс рядом с ней вздохнул и потёр виски. — Мы покажем только последнюю часть сюжета, — сказал он, останавливая кассету. — Что насчёт атаки? — Она знала ответ прежде, чем вопрос сорвался с её губ. — В ней нет ничего, что общественность не видела. Ничего хорошего в том, чтобы увидеть ещё больше смертей и разрушений, не будет. Вот то, чего хочет Джокер. — Не думаю, что он знает, чего хочет, кроме, может быть, уничтожения всего прекрасного в мире. — Таня повертела ручку между пальцами, глядя в никуда. — Ты уверена, что готова к этому? Она знала, что имел в виду Джим. Это была её работа, выходить на места разрушений и опрашивать свидетелей. — Это моя работа, верно? — Она встала и взяла куртку, висевшую на её стуле. — Это не то, о чём я спросил. — Глаза Джима были полны беспокойства. Таня знала, что им всем сказочно повезло с таким боссом, как он. — Я буду в порядке. Как всегда, — она ободряюще подмигнула ему. Хотела бы она не врать. Несколько минут спустя она уже была снаружи, борясь с невыносимым холодом. Её небольшая новостная команда сопровождала её к фургону. Рутина. Они подъехали к зрелищу. Таня встала перед обломками, тщетно пытаясь найти людей для интервью. Никто не хотел засветить своё лицо по телевизору. Он увидит, и только Бог знает, что может случиться. Таня в очередной раз довольствовалась простым интервью с каким-то делегатом из города. Она стояла напротив окостенелого серого фона, стараясь не давиться пеплом и пытаясь сделать такое лицо, будто она слушала подготовленный текст, который извергала перед ней государственная марионетка. — Что ж, вы слышали, парни, — произнесла она с фальшивым энтузиазмом, немного повышая голос, чтобы её было слышно сквозь ветер. — Оставайся сильным, Готэм, буря пройдёт, — повторяла она уже несколько недель. С каждой новой неделей это казалось всё менее правдивым. — Отлично, закончили, — крикнул её оператор. Звуковая бригада начала загружать оборудование обратно в фургон. Таня стояла рядом, наблюдая. Она знала, что, как репортёр, самое полезное, что она могла сделать, — это не вмешиваться в их работу. Она стояла без дела у новостного фургона, скрестив лодыжки длинных коричневых ног. Перенести вес с ног оказалось хорошей идеей. Её туфли были зауженными и неудобными. Ветер забирался под её бушлат цвета серого вереска, шевеля ткань и оставляя за собой след от мурашек, которые танцевали на её тёмной коже. Она убрала прядь густых каштановых волос за ухо и порылась в кармане в поисках резинки для волос. Ей больше не нужно было появляться на камере сегодня, а это значило, что простые удобства вроде обуви на плоской подошве, джинсов и конского хвоста теперь были дозволены. Краем глаза она заметила пожарного, мешкавшегося среди обломков. Он не скрывал, что пялился на неё. Ободрённый зрительным контактом с ней, он самоуверенно улыбнулся и чванливо направился к ней в своих жёлтых служебных штанах. — Эй, детка, мне нравится видеть твоё смуглое лицо в новостях каждый вечер. Ты и эти длинные ножки будут хорошо смотреться у меня в руках. Что скажешь насчёт ужина? — он поиграл бровями. Таня почувствовала, как её глаз угрожающе задёргался. Она была совсем не в том настроении, чтобы шутить, и не понимала, как он мог это делать. Обломки очередного теракта были не лучшим местом, чтобы завязать отношения. Она поджала свои полные губы, готовясь вежливо отвергнуть своего поклонника. — Спасибо, но нет, — коротко сказала она. — Почему нет? — Мужчина был настойчив. — Ты не в моём вкусе, — ответила она. — Детка, — мужчина немного надулся, поигрывая мускулами под служебной формой, — я во вкусе любой девушки. Таня ответила слабым смехом. Она полагала, что он был достаточно привлекательным, но в мужчине должно было быть больше, чем это. Умение поддержать разговор, интеллект, юмор — эти качества она искала. Она не понаслышке знала о тяжёлых ударах, которые мог нанести привлекательный мужчина, и не спешила повторять опыт. К счастью, она была спасена от необходимости отвечать её съёмочной командой. Таня запрыгнула в фургон, отмахиваясь от последнего комментария мужчины и устраиваясь внутри машины. Она громко выдохнула, плюхнувшись в изношенное пассажирское сиденье. — Не знаю, сколько ещё выдержит этот город, — мрачно прокомментировал Крис, водитель, когда они проезжали пустую улицу за пустой улицей. Крис был мужчиной средних лет, поднявшийся из трущоб Готэма во время депрессии. Он видел в жизни больше, чем свою справедливую долю печали, и в результате ничего не могло разозлить или испугать его. Но, пока они ехали, он смотрел в окно, и в его глазах виднелась грусть, говорившая, как много жизнь в этом городе могла забрать у тебя.  — Я тоже, — тихо согласилась Таня. Пейзаж был пустынным: серые здания, помеченные стены и ржавые остатки парков и памятников, которые когда-то были красивыми. Они миновали руины центрального железнодорожного вокзала. Нужно время исправить ошибки, которые уже были возложены на Готэм. Бэтмен уничтожил станции и рельсы несколько месяцев назад, защищая город от безумного плана. Некоторые возмущались этим его поступком. У Бэтмена была тенденция крушить город без разбора, сея почти столько же хаоса, сколько он предотвращал. Таня считала, что несколько машин и один поезд — малая цена за то, чтобы город сам не разорвал себя на части. Однако её мнение не пользовалось популярностью у большинства. Она и Крис вернулись на станцию, войдя через заднюю дверь. Таня сняла шарф с шеи и повесила его на крючок. — Как насчёт того, чтобы прерваться на пятнадцать минут, а затем отредактируем запись? — предложил Крис. Она кивнула в знак согласия. Мужчина выскользнул из комнаты, оставляя её одну с чашкой несвежего, сожжённого кофе. Она сделала глоток, скривившись, и оглядела свой офис. Он был маленьким, почти как чулан. Она сделала всё, чтобы скрасить это место. Следы её личного вмешательства были везде: фотографии её семьи висели на стенах и стояли на письменном столе, она повесила ярко-сиреневые шторы на тусклое окно, а броский коврик скрывал унылое серое покрытие. Стены грязно-белого цвета были увешаны от края до края газетными вырезками и фотографиями. После приезда в Готэм, будучи румяной и наивно оптимистичной, она получила то, что может быть охарактеризовано только как культурный шок. Жители Готэма плелись по жизни изо дня в день. Богатые не тратили ни секунды на бедных, а бедные всё же находились на лучшем месте, чем обездоленные. Она никогда раньше не носила газовый баллончик, но быстро добавила его в сумочку спустя месяц жизни здесь. В Готэме было мало хорошего. Постоянные истории об убийствах и грабежах угрожали задушить искру её надежды насчёт мира. Она боролась с этим по-своему, а именно — печатая каждую позитивную историю (неважно насколько маленькую) и вешая их на стены своего офиса. Некоторые листы выцветали и морщились с течением времени, но она находила в этом утешение, в небольших сказках о сострадании. Они напоминали ей, что независимо от того, насколько вещи казались плохими, мир был не чужд заботе. Она посмотрела на её самое последнее приобретение, фото с благотворительного бала, прошедшего в особняке Уэйна. Брюс Уэйн, миллиардер-плейбой, играл на публику. Этого человека было сложно любить, он, казалось, пьёт и веселится, уходя от судьбы своих родителей и их доброго имени. Таня нашла его очаровательным, но не из-за его выходок. Если присмотреться достаточно близко, то можно было сказать, что Уэйн был кем-то большим, чем казался на первый взгляд. Деньги, которые он сливал практически в каждую благотворительность в городе, говорили о ком-то, кто заботится о мире больше, чем стремится показать. У Тани был наполовину продуманный план встретиться с ним как-нибудь. Она хотела увидеть, каким человеком он был именно для неё. Она знала, что его прошлое пронизано трагедией и что трагедия формирует людей. Она, разумеется, могла посочувствовать. Громкий хлопок где-то в передней части студии напугал её, заставив разлить остатки кофе. Таня попыталась вытереть его, одновременно направляясь к двери, чтобы выяснить, что это был за звук. Она была готова поспорить, что кто-то уронил камеру. Если она сломалась, платить за неё будет сущим адом. Она открыла свою дверь и высунула голову наружу. Звуки выстрелов заставили её заползти обратно в офис, под рабочий стол. Какая-то часть её ожидала, что однажды это произойдёт, особенно после того, как Майк Энгл был взят в заложники месяц назад. Однако теперь, живя в этом кошмаре, она обнаружила, что начинает паниковать. Она слышала крики, крики её коллег, эхом разносящиеся по коридору. Звук был таким, будто по коридору мчалось стадо буйствующих слонов. Стекло билось, гремели шаги, стрельба продолжалась. Затем она услышала самый худший звук из всех. Раздался голос Джокера, не усиленный или приглушённый техникой, но ясный и пугающий. — Добрый вечер! Дамы и господа, эта ночь может пойти по одному из двух путей. Мы просто хотим то, за чем пришли, и мы уйдём. Сотрудничайте, и никто не пострадает. Или, по крайней мере, никто не умрёт, — он засмеялся тем страшным, леденящим душу смехом. — Чего ты хочешь? — Голос принадлежал Джиму, властный, как всегда. — Эту репортёршу, которая освещает мою работу, — снова послышался смех. — Ты знаешь, о ком я говорю? Вьющиеся волосы, пухлые губы, сладкий голосок? Таня почувствовала мгновенную тошноту. Она вливалась внутрь со страхом, парализуя её. Её сердце стучало в бешеном ритме в груди. — Тани здесь нет, — снова заговорил Джим. — Нет? Ты в этом уверен? — Джокер звучал искренне любопытно, как звучал бы кто-то, кто ходит и выпрашивает что-нибудь под дверьми. — Да, — она услышала, как голос Джима дрогнул. Он тоже чувствовал страх, она была уверена. — Что ж, это слишком плохо.  Звук шагов продолжился, приближаясь всё ближе к двери. Таня дрожала, сгорбившись под своим столом. Она слышала, как бандиты крушили всё вокруг и как несколько женщин кричали. Она могла убежать, она могла убежать прямо сейчас, и её никогда бы не нашли. Она отчаянно огляделась, заметив окно. Она вскочила на ноги, бросилась к нему, резко хватая ручку, чтобы его открыть. Рама запищала в знак протеста, когда окно прошлось по своей траектории. Подул холодный, пронизывающий насквозь воздух. Он был словно спасителем. Она подняла ногу вверх и поставила снаружи. Потребовалась большая сноровка, чем та, на которую, как она думала, она была способна, чтобы балансировать в её позиции. Она почти вылезла наружу, когда снова послышался крик. Невероятное чувство вины появилось на задворках её сознания, перевешивая страх. Люди, находящиеся там, её друзья и коллеги, будут жестоко убиты, если она сбежит. Она знала, что, даже если сбежит, то никогда не смогла бы жить с этим после. Сделав глубокий вздох, она приняла решение, которое могло стоить ей жизни. Она повернулась в окне, твёрдо поставила трясущиеся ноги на ковровое покрытие и покинула кабинет. Казалось, понадобилась целая вечность, чтобы пройти по коридору, который она знала так хорошо. В голове мелькнула мысль, что это был её марш смерти. Если это был её конец, то она пойдёт без страха. Она успокоила свой шаг, а затем стремительно вошла в студию. Вид, который встретил её, был ещё хуже, чем любой из её кошмаров. Джокер прижимал Джима к столу, держа нож в его рту. Он ухмылялся, довольный хаосом и страхом в глазах её босса. — Я когда-нибудь говорил тебе, откуда у меня эти шрамы? — спросил он, его голос был обманчиво располагающим к разговору. Он лениво пошевелил ножом, пуская кровь.  — Прекрати! — внезапно Таня обрела голос. Джокер посмотрел вверх, его приторные, обведённые чёрным глаза ликовали. С нарочным щелчком запястья он порезал Джима, а затем выпрямился во весь рост. Джим со стоном скатился на пол, оставляя за собой мокрый багровый след. Её коллеги прятались в разных местах, вцепившись друг в друга, некоторые уже истекали кровью или были избиты. Никто не шевелился, чтобы помочь Джиму или ей. Джокеру не требовалось оружие, чтобы контролировать население. Его репутации было более чем достаточно. — Так, так, так. Привет, красавица. — Он неторопливо направился к ней. Он был более нелепым, чем отображали камеры. Белый крем его грима забивался в морщинки его кожи, смешиваясь с красным и чёрным. Вблизи шрамы выглядели ещё хуже, поднимающиеся по его лицу в жестокой притворной улыбке. — Я боялся, что ты не появишься. Тогда нам бы пришлось пройти через всех этих прекрасных людей, одного за другим, пока мы бы тебя не нашли. Это было бы досадно. Кто освещал бы мои проделки? — Улыбка «Глазго» разъехалась и расширилась. — Что тебе от меня нужно? — Он кружил вокруг неё, словно какой-то стервятник. — Так быстро дойти до корня проблемы. Я всегда восхищался твоим журналистским мастерством.  Эта игра забавляла его; её ставший очевидным страх, когда она обняла себя руками, всё это забавляло его. Он протянул руку и схватил её, и она инстинктивно отшатнулась в сторону. Он рассмеялся в ответ. — Я не причиню тебе вреда, — его голос понизился до мурлыкания. — Ты слишком полезна для этого.  Таня почувствовала, как её сердце пропустило удар, она была уверена, что получила сердечный приступ. Но с этим ей не повезло. Джокер повернулся к своим головорезам. — Пошли, парни! Несколько бандитов выстрелили из своих пистолетов, просто чтобы услышать крики. Они вышли из дверей, пиная тела и обломки прочь, забирая с собой компьютеры, ноутбуки и камеры. Джокер повернулся своим раскрашенным лицом обратно к ней. — Готова, дорогая? — он улыбнулся ей, слегка подражая голосу Кларка Гейбла. Он обхватил её вокруг талии. Она боролась, брыкалась, кричала и пыталась дёргать его за волосы. Всё было без толку. Джокер перекинул её через своё плечо в пожарном лифте, будто она была не более чем часть багажа. — Нет! — на этот раз крик слетел не с губ Тани. Джим снова стоял на ногах, его лицо было залито кровью. Не удостоив его даже взгляда, Джокер поднял пистолет и выстрелил. Настала очередь кричать Тане. Она кричала, когда он понёс её через парадные двери. Она кричала, когда он бросил её в тёмный фургон. Она кричала, когда затхлый мешок оказался на её голове. Она кричала Джиму, она кричала себе, она кричала миру, в котором жила. Она кричала, пока не почувствовала, как приклад оружия встретился с её затылком и её мир погрузился в тоскливую тьму.