The Velvet Warms And Binds

Его крепко держали за руки и прижимали к столу, не давая и выдохнуть. Парень кряхтел, мыча: всё его тело болезненно ныло, а над ухом прозвучал тихий смешок. Только вот Антону не было смешно. Он страдал, терпя адскую боль, хоть и понимал, что в какой-то степени сам был виноват. Парень каждый раз пытался бежать, зная о последствиях таких мятежей. Он был обязан подчиниться. Усвоить урок. Но прежний страх начал граничить с новым и крайне непонятным чувством. Оно зарождалось внутри, сжимаясь в небольшой, но быстро растущий ком, разгоняло тревогу и трепет по нервам прямиком в мозг. Антон вырывался не для того, чтобы убежать. Нет, он делал это, чтобы привлечь внимание. Шастун до боли в глазах всматривался в темноту — то был своеобразный метод медитации. Он отпускал все мысли, заполняя голову пустотой, при этом глядя в никуда: так Антон должен был разгрузить усталый мозг, а, может, и прийти к новым умозаключениям. Буддисты использовали дзадзен для очистки разума, но у Шастуна даже близко ничего развернулся. Пялиться в одну точку и ничего не думать довольно сложно. Человеку свойственно мыслить, и Антон не был той самой «высокоразвитой» личностью, которая легко могла контролировать свои мысли. Зато он был экспертом и мастером в самокопании, и в этом ему не было равных. Его запястья по-прежнему были скованы, а сам он по-прежнему был в квартире Попова. Всё ещё один. Шастун взглянул на часы, понимая, что так он провёл часа три. Кажется, Арсений и не появлялся, а то было сном. Но почему-то Антон лишь улыбнулся, осознав, что его никто никуда не отпускал. Странно, но, очнувшись на полу, он ощутил некое спокойствие, без тени прежней паники. Посему Шастун вздрогнул, услышав звон ключей. Он резко сел и тут же замычал, ибо спина ужасно болела из-за неудобной позы. Внутри всё трепетало, и Антон ощутил себя какой-то собачонкой, преданно ждущей своего хозяина — разве что хвоста не хватало. Хотя, пожалуй, он бы им замахал, если бы оный был. А дальше всё, как во сне: Попов прошёл мимо него с мешком, вернулся назад, отправившись на кухню. Шастун судорожно сглотнул в ожидании продолжения. Неужели он попал в ебучий день сурка, и теперь ему суждено прожить этот момент ещё тысячу раз? Ровно как и тогда, Арсений вновь вернулся в гостиную и взглянул на Антона. Шастун весь сжался, огромными глазами глядя на мужчину. Он не хотел, чтобы его оставляли одного. Попов шумно выдохнул, долго смотрел на него, явно что-то решая. Но затем он, мотнув головой, просто ушёл к себе, так и не подойдя к парню. Стоило брюнету уйти, как Антон с силой зажмурился, тихо мыча. Сердце всё ещё болезненно колотилось, но прежнее волнение спало. Пожалуй, никто его так легко не отпустит.

***

Ему было невыносимо в своей собственной квартире — дожил, блин. Ранее дом родной помогал спрятаться от проблем, а сейчас… Попов ежедневно лицезрел того, кто напоминал ему о самой ненавистной его стороне, о прошлом, которое он старательно хотел забыть, но не мог. Напоминал о нём. Голова мужчины походила на огромный улей, полный разъяренных пчёл: мысли не утихали, окончательно доводя до ручки. Арсений всё ещё пытался подавить сменяющую боль жестокость, в итоге, ненавидя себя сильнее. С каких пор он стал таким унылым и больным — брюнет сам не знал. Состояние бесформенной лужи не было свойственно ему: как бы ни было хреново, он всегда преодолевал всё, а сейчас… Сейчас всё было иначе: он был другой, мир отвернулся от него, а желание отправиться вслед за его Тёмой всё росло. Какой смысл ему шататься, коря себя и весь белый свет? Арсений этого самого смысла не видел, но и оборвать всё не мог. Слабак. Что-то держало его здесь — возможно, таким образом он хотел наказать себя, хотя какой-то своей частью понимал, что он и не виновен. Что он такого совершил? Полюбил? Позволил себе быть счастливым? Арсений ощущал непреодолимое желание выбраться из этой клетки, наполненной его же страданиями, отпустить прошлое. Он должен был сделать это давно — у него было несколько лет на то, чтобы освободиться. Находясь в физической неволе, Попов мог освободить душу, но он все ещё чувствовал вину. Проклятый самой судьбой. На столе всё ещё находилась та стопка учебников — почему он их не убрал? Яркие обложки бросались в глаза, моментально завладевая его вниманием. — Слабак, — тихо сказал он сам себе, неотрывно глядя на книги. В его квартире было множество ненужных ему сейчас вещей, которые принадлежали Михайлову: учебники, тетради, его личная кружка. И всё это продолжало лежать на тех же местах. Что-то даже пылью покрылось. У него была одна крайне глупая привычка — Арсений не мог высказаться, держа всё в себе. Он продолжал накручивать себя, раз за разом копая всё глубже. Но он ведь не резиновый. В какой-то момент он должен был взорваться, и Попов ощущал его приближение с каждым разом всё существеннее. Его чаша давно уже была полна, там оставалось совсем немного. Сердце трещало по швам, а нервы сдавали. Сидя в парке напротив третьей гимназии, Арсений медленно затягивался чёрт знает какой по счёту сигаретой. Раньше он бы и пальцем к никотину не притронулся, но сейчас же всё было иначе, а значит, можно. Попов пустым взглядом следил за снующими туда-сюда школьниками, не понимая, как он вообще решил выйти из дома и прийти в это место. Здешняя атмосфера была другой — несомненно, другой. В этом парке он когда-то проводил уроки на открытом воздухе, зачитывая любимому ученику тексты на иностранном языке. От воспоминаний к горлу поступила горечь — да ни хрена здесь не было иначе. Арсений взглянул на сигарету в руке, тут же посылая её в полёт в урну. Это всё же была глупая идея. Он жалел себя на протяжении недели, стараясь не обращать внимания на сидящего в его гостиной парня. В последнее время Антон всё больше напоминал ему об Артёме, из-за чего видеть Шастуна становилось значительно тяжелее. Попов неоднократно задавал себе вопрос — зачем он вообще оставил этого парня у себя? И каждый раз мужчина находил новый ответ, хотя понимал, что существует одно-единственное решение. Но ведь Антон был Антоном, и Арсений осознавал это уж больно редко и далеко не сразу. Антон не заменит ему Артёма, и уж тем более не вернёт. Отпустить прошлое всегда почти невозможно. Особенно тяжело, когда это прошлое вцепилось клешнями, забирая частичку тебя самого. Там были его самые радостные моменты, тонны улыбок и море счастья. Что он имел сейчас? Пожалуй, лишь разбитое сердце, груз вины и желание выйти в окно. Тем временем пчелы продолжали громко жужжать, нагнетая. — Слабак, — в который раз выдохнул Арсений вместе с едким дымом. Вот уже столько времени Попов продолжал жалеть себя, одновременно виня и ненавидя. Да, прошлое отпустить крайне сложно, но так уж ли невозможно?

***

Арсений забежал в спальню, без тени сомнения скидывая все мозолящие глаза учебники в мешок, отправляя следом словари и три футболки. Не глядя на удивленно смотрящего на него Антона, он на невероятной скорости проследовал на кухню, так же избавляясь от пары магнитов с холодильника и ярко-зелёной кружки. Время становиться сильным. Очистив таким образом большую часть квартиры, Попов взглянул на себя в зеркало, стоя посреди ванной. Весь помятый, небритый и с огромными мешками под красными глазами — не так выглядит сильный и непоколебимый человек. Совершенно не так. Для начала умывшись, мужчина ещё раз окинул взглядом ванную, затем — кухню. В принципе, он убрал всё, но у него по-прежнему оставалось одно очень важное дело. Антон смотрел на него испуганными, но почему-то блестящими от ожидания глазами. Арсений вовсю старался не обращать внимания на внешнюю схожесть парней, вдруг вспоминая то, как жесток он порой был с Шастуном. Губы Антона шевелились, но он не произнёс ни звука, поэтому брюнет не придал значения и этому. Зелёные глаза внимательно следили за каждым его движением. «Всё-таки вы немного отличаетесь, » — вдруг всплыло у Попова в голове. Антон был последней частью цепочки, так крепко сковывающий его. По-хорошему стоило отпустить парня, но в таком случае что потом? Шастун, этот нелепый паренёк, так легко отправлял его здравый смысл в свободный полёт, что порой даже дурно становилось. А ведь, по сути, держа его вот так, Арсений ничего не получал взамен. Кроме, конечно же, возможности лицезреть его граничащую с очаровательностью дурость. Ну и, быть может, возможность скоротать одиночество. Попов мотнул головой, не в силах сделать следующий шаг. Он нуждался в нём, как в воздухе. Если его здесь не будет, то Арсений попросту задохнётся. Лихорадочно блестящие глаза отражали тонну страха, и Попова это так забавляло. Мужчина развернулся на пятках, ступая к себе. Да, он смог отпустить Артёма, но ведь Антон им не был.