The Velvet Warms And Binds

У Арсения в детстве была одна игрушка, которую он никому не хотел отдавать. Это был зелёный заяц: старый и замызганный, со страшными стеклянными глазами, кучей пятен и парой дыр. Но, несмотря на специфичный внешний вид, зайку он любил, крепко прижимал к себе, приходя в садик, и ругался с каждым, кто хотя бы пальцем его трогал. В итоге, воспитатели, решив научить маленького Попова доброте, специально отдали игрушку другому ребёнку и запретили самому Арсению так себя вести. И, быть может, такой способ воспитания сработал бы на другом ребёнке, но вот Арсений таким образом осознал нечто иное. Его любимые вещи всегда могут отобрать независимо от его желаний. — Ну же, улыбнись! Арсений сидел с листком в руках, с улыбкой глядя на поникшего Антона. Шастун на просьбу слабо приподнял уголки губ, чуть заметно натягивая улыбку, но тут же их отпустил, устало выдохнув. — Какой-то ты невесёлый! — не успокаивался Попов. — Попробуй ещё раз! Шастун вновь выдохнул и прикрыл глаза, откидывая голову назад. У него совершенно не было сил на какие-либо действия: он не мог ни говорить, ни нормально сидеть. Улыбаться так вообще не хотелось. — Ну, Антош! Один разок! Зато у Арсения, кажется, было прекрасное настроение. Он только-только вернулся домой с какой-то бумажкой в руке, которая впоследствии оказалась чёрно-белой фотографией Антона. То было объявление о пропаже, и на нём парень широко и лучезарно улыбался во все тридцать два. И вот захотелось Попову, чтобы Шастун показал ему такую же улыбку, но вживую. — Тош, ну, давай. Арсений уже который день звал его ласковым «Тоша». Шастун бы сказал, что это порой до дрожи бесит, но ему проще было смириться. К тому же, иногда проскальзывало в этом что-то милое. Однако Антон бы не стал спорить, называй его так его любимый человек, а вот из уст Попова это звучало немного странно. Антон попытался выдавить из себя ещё одну улыбку, что вышло довольно страшно. Арсений громко цокнул языком и закатил глаза, перекидывая взгляд с лица парня на его фото. — Ты же можешь — я знаю! Чего Попов до него докопался? Антон даже не подозревал. К переменам настроения Арсения он, вроде как, немного привык, а вот мотивы поступков улавливал не сразу. Но отступать Арсений не собирался, упорно выжимая из него хотя бы намёк на нормальную улыбку. Понимая, что от самого Антона этого не добиться, он отложил листок и сел к нему впритык, отчего парень округлил глаза, не зная, что произойдёт дальше. — Да не бойся ты! — возмутился мужчина. — Всё хорошо. А дальше брюнет уткнулся указательными пальцами в щёки Антона, растягивая их в подобии улыбки. Он рассмеялся, глядя в слегка испуганные глаза напротив. Взгляд Антона продолжал гореть, а колкие слова неоднократно слетали с его губ, что начало нравиться Арсению: так Шастун хотя бы переставал быть безвольной слабой куклой, каким казался со стороны. Говорят, достаточно трёх недель, чтобы привыкнуть к чему-либо. Выполняя одно и то же действие на протяжении двадцати дней, можно попасть в волну и начать делать это уже чисто по инерции. Данный принцип используется спортсменами: например, можно начать соблюдать режим дня, тщательно следить за собой, зато потом ты будешь следовать тем правилам сам и без какой-либо подсказки извне. И Антону всегда было интересно: а работает ли это с мыслями или желаниями? Находясь в заточении долгое время, он сможет привыкнуть к этому? А отвыкнуть потом? По факту ему оставалась неделя, если, конечно, это работает подобным образом, но парень уже ощущал, что где-то в глубине его подсознания закралась мысль о том, что, возможно, противиться и нет смысла. В последнее время он перестал оказывать сопротивление, но здесь, скорее, из-за своего физического состояния. Но что, если и это является следствием его нежелания покидать эту квартиру и, главное, её хозяина? А что, если он попал в нечто более сильное? Антон заметил, что он слишком много думает, а не делать этого он не мог, ибо, по сути, заняться ему было нечем. И некоторые его мысли пугали, ведь думал он чаще всего об Арсении. Парень делал предположения насчёт того, почему мужчина его держит здесь, с ужасом понимая, что он принимает почти каждую версию. Например, Антон сам виноват, что попал к нему в дом — вот и наказание. Или, всему виной травма Арсения из-за потери любовника. Шастун принимал любые версии и часто мысленно жалел Попова, хотя в наихудшем положении сейчас находится именно он, а не Арсений. Антон многое позволял Попову. Вот как сейчас, когда Арсений играется с его лицом, или, как во времена его плохого настроения, когда мужчина даёт волю рукам. Шастун одновременно не чувствовал своего тела и ощущал каждый синяк, представляя из себя нечто киселеобразное. Он лишь и мог, что изредка отвечать своему захватчику или думать. И в данный момент Антон предпочёл молчать, ощущая некое давление со стороны Попова. Парень ждал, когда тот наиграется и оставит его лицо в покое, но отпускать его Арсений не торопился. — Они тебя ищут, — тихо заявил мужчина, — они хотят забрать тебя у меня. Порой казалось, что даже Попов не в курсе, что творится у него в голове. — Если ищут, то найдут, — решил Антон. Иногда он не мог не ответить ему, не показать, что в нём ещё остались силы. — Хочешь уйти? — Арсений продолжал улыбаться, но уже немного хмуро. Шастун кожей чувствовал, как накалён воздух между ними. Да, он ходит по лезвию, но было в этом что-то поэтичное. Порой Антону казалось, что он таки смог нащупать ту грань между Арсением жестоким и Арсением шизануто-добрым. Это не зависело от его настроения, ибо, казалось, срывался мужчина и на пустом месте. Но на деле на том пустыре было заросшее поле. — Так ты ответишь или нет? — вновь позвал Попов. Но Антон-то знал, что это лишь провокация. — А ты как думаешь? — с прищуром спросил Шастун. И отвечать, как надо, он тоже научился. Уголки губ Арсения поползли вверх, а пальцы на щеках он заменил тёплыми ладонями. — Хрена с два ты так просто убежишь, — прошептал Попов, приближая своё лицо к лицу Антона. Шастун только и успел, что слегка дернуться и шумно выдохнуть, прежде чем его губы накрыли чужие. Арсений крайне редко позволял себе подобное, из-за чего Антон почти забыл, за что тот сидел. Но в последнее время Попов немного изменился, и это был их, пожалуй, третий поцелуй с того самого дня, когда горе-вор ошибся дверью. Но целовался мужчина шикарно. Он мягко сминал губы, не углубляясь, в то время как сам Антон сидел неподвижно, противясь дурацкому желанию ответить. Попов больно давил на челюсть, не в первый раз применяя этот приём, которым заставлял парня открыть рот и впустить внутрь свой язык. Громко причмокивая, словно нарочно, он подолгу терзал его губы. А Шастун по-прежнему боролся сам с собой. В такие моменты в квартире наступала полная тишина, отчего Антон лучше слышал свои мысли. Такие нежные поцелуи и прикосновения сводили его с ума, окончательно путая. Он ни разу в жизни не думал о том, чтобы вот так целоваться с мужчиной, а ведь сейчас именно это происходило, и ему, кажется, даже немного нравилось. Арсений крепко сковывал его, при этом согревая какую-то часть него. Редко, конечно, но согревал — согревал лишь одним маленьким жестом на тысячу жестоких хлёстких ударов. И, возможно, Антон был готов терпеть эту боль ради крошечного тёплого момента. Шастун не заметил, как слегка двинул языком и сжал губы. Он сделал так всего один-единственный раз, а Попов, явно почувствовав это, усилил напор, целуя грубее. Мужчина тихо рыкнул, кусая нежную его губу. Антон только и смог, что болезненно застонать и задёргаться, мыча ему в губы. Арсений, услышав его, отстранился и взглянул на прокушенную губу, как на собственное произведение. Он вновь нагнулся и провёл языком по ранке, слизывая кровь. — Ты больной! — решил Антон, отстраняясь. Боль в очередной раз прочистила его разум, хотя это всё и оказывало мимолетное действие. Однако Арсений не возражал — он лишь криво усмехнулся, но более целовать не стал. Взъерошенный Шастун имел некое очарование: парень походил на шумного мальчишку, а крики его придавали образу больше реальности. — Но ведь ты мне ответил, — наигранно надулся Арсений. — Ни фига! Тебе показалось! Попов вновь рассмеялся, скользя ладонью по щеке парня. Щетина заметно кололась, хоть он и брил его совсем недавно. — А давай, ты мне всегда будешь отвечать, а я завтра принесу тебе что-нибудь вкусное, — предложил Арсений, получая в ответ удивлённую усмешку. — Подкупить меня решил? Едой? Да я лучше себе язык откушу, чем отвечу тебе! Антон надулся, но мгновенно отошёл, ибо заметил, как задёргался глаз у мужчины. Вот она — та самая грань. Шастун тут же зажмурился, готовясь принять очередной удар. Наверняка, Попов немного потянет время, а потом жестоко накажет его — любил брюнет проворачивать подобные трюки. Но, на удивление Антона, удара не последовало. Зато его опять поцеловали, но не как в прошлый раз: Попов просто коснулся его губ своими, почти тут же отстраняясь. — Без языка ты был бы менее болтлив, но сомневаюсь, что стал бы тише, — заметил Арсений. И его голос совершенно не имел привычный грозный тон, что пугало сильнее любого удара. Антон распахнул веки, видя перед собой легко улыбающегося мужчину. Он был готов поклясться, что сейчас последует расплата за его излишнюю болтливость, но вместо неё он получил поцелуй. — Думал, я тебя бить начну? — спросил Попов, явно что-то задумав. Но Шастун честно кивнул, после чего услышал смех. — А что для тебя хуже: поцелуй или удар? Антон, конечно же, понял ход его мысли — вот оно, его наказание. Хотя ответить на этот вопрос Шастун сейчас вряд ли бы смог, ведь самым худшим он бы признал отсутствие внимания с его стороны. Пожалуй, он всё-таки вляпался в нечто серьёзнее теории трёх недель.