The Velvet Warms And Binds

Арсений никогда не считал себя параноиком. Чёрт, да он никогда таковым и не являлся — во всяком случае, не являлся до этого момента. Мужчина, конечно, понимал, что, быть может, виной всему его разыгравшееся воображение, свойственная ему в последнее время любовь выдавать желаемое за действительное, но он словно кожей ощущал обман. А ведь и чутье его ещё никогда не подводило. Да, Попов не являлся параноиком, однако сейчас именно им он себя и чувствовал. Глядя на сидящего рядом Антона, Арсений строил в голове предположения. Например, самопровозглашённый «Прекрасный Вор» Шастун попросту стащил у него подвеску или подобрал, когда сам Попов уронил, а потом промолчал. Мотивов у парня было предостаточно, так что тут даже и выдумывать ничего не надо было — хватало и того, что он — его невольный пленник. Теорий у Арсения была куча, и каждая звучала бредовее предыдущей. Да Попов и не верил до конца ни в одну, однако понимание, что любая из них имеет место быть, заставляло его задуматься. Нет, а вдруг? Вдруг… Первая мысль о подлой краже пришла в его голову в ту же ночь. Возможно, мужчина был немного не в себе, только вот всё так прекрасно складывалось, что любое опровержение казалось лишь глупой защитой Шастуна. Защищать его у Арсения тоже были причины. Но обвинять ровно так же был смысл — Попов попросту не верил в потерю своей драгоценности. Возможно, он окончательно сходил с ума. Или, возможно, он прав, и тогда с этим нужно что-то решать. — Ты точно ничего не видел? — Арсений неоднократно спрашивал это у Антона, получая в ответ отрицательное мычание или тихое «нет». Как будто хоть один вор признался бы. — Да потерял ты её, наверное, — всё повторял Шастун, и каждый раз Арсению всё яснее казалось, что голос парня слегка надрывается. И каждый раз Попов начинал потихоньку звереть. Шастун — его персональный первосортный озверин. Антон отводил взгляд, когда отвечал, и Попов прямо-таки ждал, когда тот сорвётся и выдаст ему всю правду. Однако хрена с два Шастун что-то подобное делал. — Ты уверен? — давил Арсений. — Да уверен-уверен! — отвечал парень. И его «уверен» звучало уж больно неуверенно. Либо Арсений был совершенно слеп, либо — совсем сумасшедший. Это была своеобразная борьба интуиции и здравого смысла. И ведь Попов по-настоящему злился. Загорался мгновенно, стоило ему услышать уже так осточертевшие «нет». Шастун устал повторять, что подвеску он не видел. Арсений устал это слышать. — Да не видел я твой анх! Ты так говоришь, будто я украл его! Арсений схватился за голову. Блять, какой же он ублюдок, раз так мучает парня — тот ведь много раз говорил, что анх он не видел. Однако и Попов ни разу не говорил, что потерял он именно анх… — Да ты постоянно про него говоришь — уже и сам, наверное, не замечаешь, — тогда ответил Шастун. Может, так оно и было, а, может, Арсений продолжал оставаться слепцом. Весь мир мужчины сузился до хреновой игры в отвратительного детектива. Любое слово ему казалось подозрительным. Любой взгляд и жест — ебаной уликой. А Антон всё повторял своё «нет» и, что крайне удивительно, вообще не злился. Может, Шастун был понимающим, а может, он был ужасным стратегом. И Арсений рад бы забыть её. Забыть его. Только вот сил ему не хватало — отсюда и беспричинный гнев как на самого себя, так и на беднягу-Антона. Последний лишь шумно выдыхал, с грустью глядя на него и качая головой. Неужели он настолько жалок? — Арсений, — как-то начал Шастун, — забудь ты уже — потерянного не воротишь. Попов понимал смысл его слов, однако не принимал его. А взгляд у Антона, тем временем, всё тускнел и тускнел, что ранее казалось совершенно невозможным. В такие моменты обычно начинают сильно пить, но Арсений пить не умел, так что даже и не брался за это. Он просто терпел, думая, что перетерпеть можно всё, однако с каждым днём становилось труднее. — Просто отпусти! В зелёных глазах — болезненный блеск и тонна боли. Такого Арсений не видел, даже когда беспрестанно наносил над ним руку, а ведь сейчас Шастун был лишь наблюдателем. — Отпусти! А вместо твердого голоса — жалобная мольба. — Прошу… Арсений его разве что во сне не видел — везде и повсюду он слышал тихое, хриплое «отпусти» или «забудь». Мужчина привычно сидел у дивана, откинув голову назад, пока длинные пальцы приятно перебирали тёмные короткие прядки. — Болит? — спросил Шастун, чуть ли не шепча. — Ага… Антон громко выдохнул, что-то тихо бормоча себе под нос. Судя по его голосу у него тоже болело, и тоже совсем не голова. Говорят, что время лечит, но никто никогда не уточняет, сколько именно нужно этого самого времени. А всё очень просто — лишь временем исцелиться нереально, ведь помимо дня, месяца или года необходимо лекарство посильнее. — Если хочешь, я могу заменить его, — несмело предложил Антон. Арсений, услышав это, лишь грустно рассмеялся. — Ты его не заменишь. — А что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Попов подумал, понимая, что сделать-то он мог много чего, только вот поможет ли оно? А потом брюнет осознал, что сам факт желания Антона помочь уже греет его заледеневшую душу. А что с ним бы случилось, не ошибись Шастун дверью? Вряд ли Арсений бы узнал это, но он мог вполне это представить. И Попов видел это так: он находится в квартире совершенно один, ну, может, месяц, а потом окончательно съезжает с катушек. Потому, что Антона нет. Потому, что он один. Пальцы Антона приятно коснулись чувствительной кожи за ушами, щекоча, из-за чего Попов почти замурлыкал. Если бы Антона сейчас не было рядом, Арсению бы было во сто крат хуже. А ведь это Шастун находится в плену, не имея свободы, и ведь это ему должно быть хреново — он должен страдать. Попов обернулся, чтобы посмотреть на парня, понимая, что, да, Антону плохо, но не из-за цепи на руке. Антону плохо потому, что страдает Арсений. И странно, ибо так быть не должно — должно быть как минимум наоборот. Антон должен ненавидеть его, а тут вон как… — Улыбнись, — попросил Арсений, — вот что ты можешь сделать. Шастун смотрел на него с недоумением, однако попытался улыбнуться, что вышло совсем криво и как-то даже тоскливо. — Лучше? — спросил Антон, и в этот раз его голос точно дрогнул. Попов взял его ледяные ладони в свои и встал на колени, глядя в грустные глаза снизу вверх. Он так же попытался улыбнуться, и Арсений был уверен, что у него это вышло намного страшнее. — Лучше, — горько смеясь от самого себя, ответил Арсений. — Тогда почему у тебя такое выражение лица? — А у тебя почему? Антон часто заморгал, после чего закрыл глаза и истерично засмеялся — известная ему защитная реакция. Успокоившись, он поднял веки, и Попов по-прежнему сидел, смотрел на него, держал за руки и криво улыбался. — Ну, чего? — Ничего. Шастун громко шмыгнул носом и отвернулся, однако потом вновь взглянул на Арсения. — Блять, отпусти!.. Попов на это лишь отрицательно мотнул головой. — Почему? — Не хочу! Теперь уже они смеялись не ради того, чтобы спрятать боль — они смеялись по-настоящему. Потому что хотели смеяться. И Арсений смог свободно вдохнуть, а после — так же выдохнуть. И ему реально полегчало, а ещё лучше стало, когда Антон нормально улыбнулся — не натянуто и грустно, а нормально — как он умел. Попов судорожно сглотнул, отпуская горячие ладони и поднимаясь чуть выше, чтобы опустить уже свои руки на алеющие щеки парня и накрыть его дрожащие губы своими. В этот раз Арсений не давил. В этот раз Антон не сопротивлялся. В этот раз всё было по-другому, и они оба понимали, что это так легко и просто. Попов мягко коснулся его губ, нежно сминая и вкладывая в поцелуй не агрессию, а благодарность. Ведь благодарить было за что. Сухие губы парня казались лучшей панацеей — тем самым лекарством от его вечного недуга. И Антон, ощутив чужое дыхание так близко, поддался ему и ответил. Ответил с той же нежностью и немой поддержкой. За пару минут Попов получил то, чего ему не хватало всё это время, и осознал то, до чего не мог додуматься. Он будет с Арсением. Он поможет.