The Velvet Warms And Binds

Избавиться от привычек довольно сложно, ведь на то они и привычки. Когда-то давно Арсений боролся с собой в попытке бросить курить — конечно, у него всё вышло, однако какой ценой. А всё потому, что привык. И он ровно так же привык видеть по утрам заспанного, порой до смешного взъерошенного парня у себя в гостиной, за завтраком слушать его треп. И Попов опять-таки привык попросту не видеть браслета с длинной цепью на его руке — он привык его не замечать. Зато сейчас весь его взор был сконцентрирован именно на нём. Антон что-то говорил. Арсений, иногда кивая, почти и не слушал — он смотрел на цепь. Шастун внезапно залился смехом, и Попов чисто по инерции вновь последовал его примеру, параллельно задумчиво тоскуя внутри. Какой-то частью себя Арсений понимал, что надобности в этой цепи уже нет, однако вторая его сторона боялась снять её. Может, это казалось глупым, но Попов словно видел, как этот последний сдерживающий механизм, падая, перестаёт работать, а после и вовсе обращает Антона против него. Нет, этот парень не мог врать ему и так хорошо играть — обратное казалось куда более глупой мыслью, но от сомнений никуда не деться. — Я сегодня опять надолго, — Попов всячески старался блокировать идиотские мысли, однако это было практически невозможно, — хочешь, могу отстегнуть — конечно, если пообещаешь хорошо себя вести. И идеи его были не менее глупыми. Антон с секунду подумал, после чего пожал плечами: — Конечно. Конечно, он не мог отказаться, ибо так долго ждал этого. И Арсений его прекрасно понимал: на месте Антона он бы так же рвался на свободу — это нормально, ведь они люди. И совсем не странно то, что Шастун так долго просил снять цепи, зато удивительно то, что парень обязался вести себя хорошо. Попов нашёл этому лишь два объяснения: первое — Антон что-то задумал. Естественно, это брюнета не устраивало, так что именно это его и беспокоило. Второе — Шастун реально хочет помочь и остаться, ведь Арсений ему, быть может, хоть чуточку нравится. И эта мысль до безумия согревала, даря сомнительное спокойствие. Почему сомнительное? А потому, что верить в данную версию было довольно нелегко. Арсений привык искать во всем подвох, и это нормально. Он привык, что кто-то врёт, а кто-то — скрытничает. И это не менее нормально, ведь нередко так оно и есть. Но, глядя на светлого и тёплого Антона, мужчина всем своим существом пытался отвергнуть данную теорию. Шастун слишком откровенный для того, кто что-то удумал. В итоге Попов ушёл. Освободил Антона, после чего, собрав вещи, покинул квартиру, но и дверь на все три замка не запер. Арсений осознавал, что если Шастун захочет убежать, то никакая дверь ему помехой не станет — не теперь, когда его руки свободны. Он открыл её однажды и сможет сделать это вновь. Попов пошёл на риск, но и иначе никак. Если Антон таки решит уйти, и он это сделает, то Арсений вернётся в пустую квартиру. Да, будет больно, но не больнее чем потом, когда внезапно узнается, что парень темнил всё это время. Когда Попов привыкнет ещё сильнее. Если Антон по-настоящему открыт, а Арсений увидит его после возвращения домой, то Попов и сам, пожалуй, станет куда более свободным, ибо тогда значит, что все его сомнения были пусты, а в цепи реально нет надобности. Значит, он полный дурак, зато не один. Попов уже не видел в Антоне пленника — он видел в нем свой спасательный круг, яркое солнце и того, кому он вполне готов полностью открыться. Полностью. Он был готов отдать всего себя — так легко и просто, но при этом, скрепя сердце, разрушить стену, что так долго строилась. Снести к чертям собачьим. Превратить в песок. И Арсений был почти уверен, что всё у него получится и что Антон это примет, однако остался последний барьер, который они были обязаны преодолеть. Попов шагнул в неизвестность, впервые надеясь на свою неправоту.

***

Арсений весь день думал лишь об одном. Весь день он разве что не молился, одновременно желая поскорее оказаться дома и не приходить туда вовсе. Неизвестность пугала. Он понимал, что ведёт себя как дитя, вот только по-другому у него попросту не выходило. Замок щелкнул, а дверь легко открылась. В квартире — тишина. Разувшись, Арсений прошёл вглубь квартиры, замечая оставленную у стола цепь. Здесь всё лежало так, как и до этого, когда он уходил. Ни черта не изменилось. Сердце в груди болезненно сжалось. Благо, это была не единственная комната. Отчего-то мозг его, любивший генерировать лишь плохое, дал понять, что разумом Попов не совсем лишённый: мужчина двинул дальше, заглядывая в спальню и понимая, что, пожалуй, он всё-таки дурак последний. Здесь уже всё было немного по-другому: было видно, что здесь-то парень облазил всё. Арсений заметил, что обычно лежащие по его удобству книги стоят совсем не на своих местах — остального, быть может, он не запоминал, но о книгах своих заботился старательно. Но главной картинкой в этом всем служил не устроенный одним шустрым парнем бардак, а мирно спящий на его постели Антон, который при всем этом держал в расслабленных руках одну из его книг. К слову, картина эта была великолепна. В обычный день Попов, наверное, разозлился бы, ведь не любил он, когда кто-то без спроса занимает его кровать, однако в данный момент мужчина лишь прикрыл лицо руками, медленно опускаясь на стоящий рядом стул. Казалось, что его по затылку чем-то тяжёлым ударили. Нет, он, конечно, осознавал, что так оно быть и должно — он должен был прийти и увидеть Шастуна, только вот его столь домашний вид его приятно удивил. Будить Антона не хотелось, зато мужчина был бы не против посидеть так, глядя на него. Ранее за подобными фетишами он себя не ловил. Спящий Шастун казался ещё моложе, походил на старшеклассника, который только-только уснул, устав учить уроки. Однако сейчас Арсений ясно видел в Антоне именно Антона. Шастун что-то бурчал во сне — видимо, не умолкал он никогда, и это вызывало лишь улыбку. А затем, закончив невнятный монолог, парень повернулся на бок, пряча лицо от Арсения. И в этот момент Попов отмер. И у мужчины были какие-никакие дела и помимо этого, так что он тихо встал и вышел из комнаты. И хотя, по сути, не произошло ничего существенного, в душе он ликовал. Именно, что не произошло. Попов впервые радовался, считая себя идиотом больным — и разве это нормально? Их отношения вообще нельзя считать нормальными, а про происходящее параллельно даже речи быть не может. Арсений взглянул на часы и, поняв, что ещё рано, принялся за работу. Он, как обычно, сел за стол, откидываясь на диван. У ног его всё ещё лежала цепь, а на столе у ноутбука — цепочка с подвеской Артёма. Две цепочки притягивали его взгляд, заставляя непременно задуматься — вот они, две цепи, что так крепко удерживали их обоих. Попов взял в руку свою, перебирая её пальцами. Если раньше он трепетно хранил одну из них и крепко держал Антона второй, то теперь они обе вызывали у него лишь одно желание — избавиться от них обеих. И одну из них он решил выкинуть именно сейчас. Довольно тяжёлая цепь громко бренчала, и Арсений придерживал её второй рукой. И вновь это спонтанное желание. С таким же громким стуком она упала, покидая его руки. Пожалуй, Антон неслабо удивится, когда проснётся. Однако удивился скорее Арсений, ведь, обернувшись, он столкнулся взглядом с сонным Антоном, который всё это время стоял позади. — Всё? — тихо спросил Шастун, глядя на ведро. — Всё. И ему не нужны никакие цепи, чтобы удержать этого парня.