Обнаженная кукла. Ария первая

      — Прошу, отведите меня к ней! — щебетал я медсестре, которая неохотно складывала какие-то бумаги.       — Я же сказала, нельзя, у неё другой посетитель, — ответила женщина среднего возраста, наконец поднимая на меня взгляд. — Эх, ладно, идите, но не мешайте ей.        Я быстро шёл в направлении нужной палаты. Сердце билось так сильно. Я виноват в этом! Как же я поступил с ней, как она теперь мне может доверять. Что же я наделал…        Посетитель? Она сказала «не мешайте ей». Я думал, что это Мизуки, примчавшийся быстрее меня, но нет. Может, это Кей или Ами.        Я дотронулся до двери и уже собирался войти, но остановился, увидев через щелку женский силуэт. Она сидела перед Нанами на коленях у кровати, держа богиню за руку. Её голову накрывал красный капюшон, но я видел, как с её подбородка стекают слёзы. Она что-то беспрерывно шептала.       — Нанами, милая, не умирай, прошу. Не оставляй меня одну… — наконец я смог расслышать её слова.        Кто эта женщина? Нанами же больше, вроде, ни с кем не общалась, кроме девушек из школы. Чёрт, дверь заскрипела.Женщина в испуге отдернула руку и подняла голову, я не успел встретиться с ней взглядом, как она быстро убежала из палаты через другую дверь.        Я обернулся, а затем стал ближе подходить к Нанами. Она не очнулась, её тело было всё перебинтовано, а многочисленные порезы покрывали запястья. Я боялся дотронуться даже до неё, ведь она так хрупка, словно хрусталь. Такая желанная, но такая далекая.        Какой же я дурак. Я могу сравниться только с животным, которое следует звериному инстинкту. Как она может мне доверять после этого. Чёрт!       — Томоэ? — послышался тихий голосок, я быстро поднял голову и схватил руку богини, прижимая к своим губам и целуя каждый пальчик.        Я ведь мог потерять её…       — Прости меня, прости, милая моя, прости… — я беспрерывно шептал, не отрываясь от её руки, боясь даже поднять на неё свой взгляд.        Странно, но сила слова не действует. Она же запретила мне дотрагиваться до неё.       — Аккуратней, молодой человек, — я обернулся. В проёме стоял врач, который оперировал Нанами. — Она ведь только очнулась.       — Доктор? — я вопросительно изогнул бровь.       — Момодзоно Нанами, верно? — моя богиня уверенно кивнула. — Вы учитесь в старшей школе? — она выдавила из себя слабое «да». — Итак, а теперь самое главное: что было до аварии?        Здесь Нанами застыла, нахмурилась и опустила голову.       — Я была в школе, потом, потом меня пригласили на свидание, дальше…дальше я не помню, — она выдохнула и устремила взгляд на врача, который усмехнулся и стал записывать что-то с свой блокнот.        Я замер. Она не помнит…       — Все ясно, у вас амнезия в лёгкой степени. Такое бывает при сильном ударе головой или сотрясении. Но ничего, сейчас уже всё в норме, через дня два выпишем. Постельный режим. — мужчина уже собирался уходить, но обернулся, — Скажите спасибо той девушке, что привезла её сюда, если бы не она, пациентки уже не было бы в живых.       Я вздохнул, судорожно закусывая нижнюю губу. Кажется, я даже вспотел. «Не было бы в живых» — эта фраза нескончаемо кружилась у меня в голове. Кого я должен благодарить? Видимо, это была она.       Слава Микаге, ты не помнишь. Гора с плеч слегла лишь наполовину. Это почти ничего не меняет, почти. Я чуть не погубил тебя, моя любимая…       — Томоэ, со мной все хорошо, — она взяла мою руку в свою и крепко сжала.       Твои глаза сейчас так искрятся, ты рада? Рада чему? Тому что я рядом? А как же иначе.       — Нанами… — она в изумлении распахивает глаза, когда я с лёгкостью ложась к ней на одну кровать и накрываю обоих тёплым одеялом. Я кладу голову тебе на грудь, а ты вздыхаешь. — Не смей меня покидать с улыбкой на лице… — моя богиня несмело прикоснулась к моей макушке и стала легонько поглаживать, от чего я непроизвольно довольно замурлыкал. Так хорошо…       — Лис поганый! А ну отлепился от Нанами, быстро! — Микаге, можно я поджарю его на своём огне и подам на завтрак Нанами?       — А мне и так здесь хорошо… — ехидно улыбаясь и высовываю язык, открывая один глаз. Эта змеюка пресноводная стоит уперев руки в бока.       — Тогда я тоже иду к Нанами-сама! — пытается подойти к Нанами, но ему мешает мой огонь. Он высовывает язык и пытается потушить пламя соленой водой. Ха, мой огонь так легко не тушится.       — Ладно тебе, Томоэ, Мизуки же тоже хочется побыть со мной, я не против… — юная богиня заливается румянцем и отводит от меня взгляд, когда мои губы почти соприкоснулись с её. — Как хочешь, — делаю вид, что ничего не произошло и медленно отодвигаюсь от неё.        Не играй со мной, моя хозяйка. — Ура! — Мизуки, словно ребёнок, так задорно улыбается…

***

POV автор        Если честно, то личность Атлантики всегда была покрыта мраком. Она не любила прелюдия, не любила природу, терпеть не могла многих богов. Оокунинуши всегда считал её странной, но не уважать — своего рода грех. Атлантика не была самой старшей среди богов. Например, Оокунинуши примерно миллион лет. Но благодаря своей матери, которая полностью отдала ей свой знак, Атлантика и стала высшей богиней.        Как это произошло? Она помнит всё до мельчайших подробностей. Ей было пятнадцать, она никогда не наносила никому ни одного пореза, но тот день порезал её на части, разрушил навсегда детскую психику. Она помнит даже дату и время. Мать её умерла года два назад от рук какого-то демона. Она не знала, отец сказал, будто мама уехала по делам, вернётся не скоро. А так как в этой семье так было принято, она не спрашивала дважды.        Её шестнадцатилетие. В этот день проводились злополучные игры богов на выживание. В жюри оставались Оокунинуши, Отохико, богиня плодородия и Афродита. Всех же остальных богов выдвигали, как пушечное мясо. Она не знала, ровным счётом, ничего о том, как нужно убивать. А тем более богов. Но желание жить взяло вверх, хотя внутри Атлантика испытывала отчуждение к самой себе.        Магия света и тьмы рефлекторно вырвалась из запястий и материлизовалась в некое подобие теней, только они превосходили жертв раза в четыре по силе, мощи, покорности своей хозяйке и злобе. Она не хотела. Она не желала этого, но другого выбора не было. В играх на выживание среди богов осталась только она. Это было привычным делом для жюри, но не для нее. Она не находила себе места, мучаясь, проклиная все на свете. Так продолжалось не одно столетие. Но потом она…        Атлантика открыла глаза и устремила свой взор на стеклянную панель. Осколки памяти болезненно ослабевали богиню, сейчас она не могла даже подняться, не то что переместить разум в эфирное тело, где она была невидимой в обществе людей и богов. Её золотые браслеты почти не звенели, ведь хозяйка упорно не хотела даже сдвинуться с места. Что ещё делать, как не вспоминать, если тебя заточили в тюрьму! Остаётся только это. Она все же сделала одно небрежное движение, откинула голову назад. Как же ей осточертело это зеркало! Разбить бы на тысячи осколков и любоваться на свою же кровь, в очередной раз делая заранее неудачную попытку самоубийства. Она знает, что с треском провалится вглубь своего разума. Если сейчас она лишь на поверхности, то так она окажется на дне.        Она любила Есенина. Встречалась с ним пару раз на мостовой в своём эфирном теле. Читая между строк, она приходила поздним вечером и шептала. Что шептала? Она и сама не ответит на этот вопрос, просто обычный шепот. Мужчина пугался, судорожно включал лампу и начинал писать чернилами. Она любила его стихи. Но, пожалуй, любимым было одно единственное: Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами, Как крыльями птица. Ей на шее ноги Маячить больше невмочь. Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится, Черный человек Спать не дает мне всю ночь. Черный человек Водит пальцем по мерзкой книге И, гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх. Черный, человек Черный, черный… «Слушай, слушай, — Бормочет он мне, — В книге много прекраснейших Мыслей и планов. Этот человек Проживал в стране Самых отвратительных Громил и шарлатанов. В декабре в той стране Снег до дьявола чист, И метели заводят Веселые прялки. Был человек тот авантюрист, Но самой высокой И лучшей марки. Был он изящен, К тому ж поэт, Хоть с небольшой, Но ухватистой силою, И какую-то женщину, Сорока с лишним лет, Называл скверной девочкой И своею милою». «Счастье, — говорил он, — Есть ловкость ума и рук. Все неловкие души За несчастных всегда известны. Это ничего, Что много мук Приносят изломанные И лживые жесты. В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство». «Черный человек! Ты не смеешь этого! Ты ведь не на службе Живешь водолазовой. Что мне до жизни Скандального поэта. Пожалуйста, другим Читай и рассказывай». Черный человек Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло Обокравший кого-то. · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Ночь морозная. Тих покой перекрестка. Я один у окошка, Ни гостя, ни друга не жду. Вся равнина покрыта Сыпучей и мягкой известкой, И деревья, как всадники, Съехались в нашем саду. Где-то плачет Ночная зловещая птица. Деревянные всадники Сеют копытливый стук. Вот опять этот черный На кресло мое садится, Приподняв свой цилиндр И откинув небрежно сюртук. «Слушай, слушай! — Хрипит он, смотря мне в лицо, Сам все ближе И ближе клонится. — Я не видел, чтоб кто-нибудь Из подлецов Так не нужно и глупо Страдал бессонницей. Ах, положим, ошибся! Ведь нынче луна. Что же нужно еще Напоенному дремой мирику? Может, с толстыми ляжками Тайно придет „она“, И ты будешь читать Свою дохлую томную лирику? Ах, люблю я поэтов! Забавный народ. В них всегда нахожу я Историю, сердцу знакомую, — Как прыщавой курсистке Длинноволосый урод Говорит о мирах, Половой истекая истомою. Не знаю, не помню, В одном селе, Может, в Калуге, А может, в Рязани, Жил мальчик В простой крестьянской семье, Желтоволосый, С голубыми глазами… И вот стал он взрослым, К тому ж поэт, Хоть с небольшой, Но ухватистой силою, И какую-то женщину, Сорока с лишним лет, Называл скверной девочкой И своею милою». «Черный человек! Ты прескверный гость. Это слава давно Про тебя разносится». Я взбешен, разъярен, И летит моя трость Прямо к морде его, В переносицу… · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · …Месяц умер, Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И разбитое зеркало…        Она знала одно. Чёрным «человеком» была она. Услышав, как автор читал его в своей квартире, у богини мурашки пробежались по телу, а в горле застрял огромный немой ком стыда и горечи. Ей стало жутко противно от самой себя. Она знала, что каждый имеет, так называемого, "чёрного человека" у себя внутри. Она помнила, как её руки безмерно тонули в этой алой крови. Сейчас ей жутко. Зубы стучат, а сердце наступает на пятки сверхзвуковой скорости. Ей было больно. Но она не будет рыдать. Зачем? Слезами горю не поможешь. Она закусит нижнюю губу и уйдёт в себя, уйдёт на дно чёрного океана в тихом, безмолвном одиночестве. На дне нет ничего живого, верно? Значит, там и умереть не страшно…