Обнаженная кукла. Ария первая

       Она лежала, сейчас ничего более нет. Её всю колотит, как после удара. Глаза красные от слез, такие безжизненные. Каждая черта словно кричит о её боли. Волнами разбивается о парусы в глубинах её сознания. Мир рушится на осколки былого. Она виновата в этом! Это её вина! И это разъедает её плоть, впивается острыми когтями и хохочет так противно, что хочется лечь на дно и не всплывать более на поверхность. Где она? Что она? Как она? Сейчас её это не волнует.        Тёплые мужские руки легли на талию, странный знакомый запах застелил дымкой её досягаемость, и она жмурится, то ли от удовольствия, то ли от боли, уже всё смешалось воедино. Суицидные попытки дают о себе знать. Он это чувствует и поглаживает по ушибленному месту, нежно-нежно проводит тёплой ладонью по её щеке.        Хело худощавое, она ничего не ест уже долгое время, она никогда не улыбается, и от этого лису ужасно плохо. Она будто отлучена от него, и от этого ему тоскливо. Она больше не его. А может и его, но вот только таит что-то страшное внутри себя. Сдавленный вдох, будто она не может дышать, она так сильно хочет кричать, но вот только голос охрип.        Если бы не она, Атлантика была бы жива. Эта мысль заставляет слёзы литься с новой силой. Кольцо красиво сверкает на её пальце, вселенная внутри приятно вертится, а тусклый свет чуть бледнеет в закате дня.        Небо кровавой луной покрылось пеленой чего-то ужасного. Она закрывает глаза и дышит, успокаивает себя хоть немного ради него.       — Нанами… — шепчет её имя демон, прижимает ближе к себе, легко касается её шеи своими губами.        Она молчит, вспоминает. К ней пробовал заходить Мизуки, но тарелка с едой летела прямо на него, и он еле успевал увернуться. Она более безжизненная кукла. Взгляд мёртвый, пустой, горький. Больно демону смотреть на неё. Теперь ему стыдно, что он когда-то хотел смерти той богини. Он теперь винит и себя, ведь знает, ради чего она отдала свою жизнь. Противно. Ужасно. Мерзко. Хохот эхом раздаётся в голове девушки, и киноленты мелькают перед глазами, а в сердце боль, неосушимая жажда вечности, непреодолимое желание помощи и неотделимая мощь горя. Она сжимается пополам и скулит, как какая-то собака, лис судорожно гладит её по голове, но ничего не выходит.        Ей горько от того, что пришло осознание, почему же богиня умерла…

***

       Нанами бежит как ошпаренная, ломится в двери челоческого храма, который полнится различными подношениями. Никого нет, ни единой души, пусто. И от этого на сердце тоже пусто, горько и склизо. Её затягивает эта тёмная пучина вины, взор такой ведь несчастный. Она опирается о дверь, но чуть позже чувствует его. Момодзоно лишь прикрывает глаза и слышит бархатный голос.       — Нанами, всё в порядке? — спрашивает он уже, наверно, сотый раз. Момодзоно вздыхает, судорожно прикладывает руку к своей же голове и вспоминает прикосновения, от которых веяло теплом.       — Томоэ, сколько прошло уже времени?.. — впервые подаёт она голос, который низко хрипит. Вторая рука тянется к губам, а голова откидывается чуть назад.       — Два месяца… — отвечает хранитель, в тайне радуясь, что любимая произнесла хоть несколько слов.        Почему-то сейчас до богини медленно дошло, да, в этот миг! Атлантика такого бы не одобрила. Сейчас земная богиня поступает эгоистично, отлучает любимых от себя, лишает их хоть крохотного кусочка счастья. Девушка судорожно вдыхает необходимый воздух. Она позаботится о Томоэ, она будет жить с нескончаемым чувством вины. Но лишь ради него.       — Поцелуй меня, — Нет, не приказ, это отчаянная мольба. Лис от этих слов словно остолбенел, но будто кто-то нашептал ему на ухо: «Сейчас ей это нужно». Томоэ улыбнулся да так чисто, что у Нанами замерло сердце. Его тёплые руки обвили ей талию, и девушка блаженно выдохнула, аметистовые глаза налились теплом, а желанные губы даровали нежное прикосновение.        И пусть хоть на долю, но ей стало легче, пусть на совсем чуть-чуть, но это что-то…

***

       Наверное, Томоэ продал бы душу, чтобы его любимая стала той маленькой девочкой с такой искренней улыбкой. Но, увы, она сейчас замкнулась в себе, хоть делает вид, что всё нормально, лис видит и слышит всё: её тихие всхлипы по ночам, круги под глазами и чуть синие губы. Нанами всегда делает всё так своенравно, порой бездумно, глупо и наивно, но с чистым побуждением. Порой Томоэ кажется, что она слепа в некоторых аспектах, но она никогда не жалела себя. Она делала всё для других, отдавала всю себя, порой даже и не думала о будущем. Именно поэтому он видел в ней лучик света, такой сильный и бесконечный. Она стала его совершенством, незримой красотой. Но сейчас этот лучик почти погас, и теперь его очередь вытаскивать её из пучины вины и одиночества.        Нанами стучит побелевшими костяшками по столу, а другой рукой подпирает голову. Её взгляд огибает контуры тела своего хранителя, но вот только в его глаза, бесконечно наполненные печалью, она судорожно отказывалась даже взглянуть мельком.       — Нанами, ты ничего этим не добьешься, пойми, — говорит чеканно хранитель. Он поправляет свою прядь волос и следит за своей почти немой куклой.       — Я знаю… — говорит она предельно твёрдо и даже удивительно смело. Её взор падает на его сильные руки. В памяти появляются светлые картинки, когда он качал её на этих вот руках. Щеки юной девы запылали, и Томоэ, заметив это, ехидно улыбнулся.       — О чем ты сейчас думаешь, Нанами?.. — вопрошает лис, поднимая её подбородок и заставляя посмотреть её ему в глаза. Девушка сглатывает, тонет в этих сладких до дури аметистов, хлопает пушистыми ресничками и неожиданно даже для себя облизывает губы.       — О тебе, — честно отвечает Момодзоно. Её взгляд наполняется удивлением, когда тёплая ладонь ложится ей на щеку и нежно гладит. Хранитель бесшумно вздыхает, когда его любимая прижимается к нему так близко, наивно и по-детски. Хотя чего ещё от неё ожидать, она и есть ребёнок.       — Мне приятно, что ты думаешь обо мне… — вторит демон, зарываясь в каштановые шелковистые волосы, наслаждаясь ароматом лаванды и томно вздыхая от новой порции своего наркотика.       — Томоэ, расскажи мне что-нибудь, — молит девушка лиса, и тот улыбается и практически жмурится от такой просьбы. Он бережно укладывает её на кровать, ложится рядом, накрывает их обоих тёплым одеялом и обвивает её талию своими руками.       — Жил на свете один ёкай, у которого была семья: родители и младшая сестра. Так как ёкай уже был взрослым, а тебе до этого ещё далеко, Нанами, — фыркнул лис и вновь усмехнулся своим же доводам. — Он ушёл от семьи и пошёл искать своё призвание. Но спустя много лет он вернулся, проведать свою семью. А вместо того пришёл на пепелище. Ни единой души кроме маленького ребёнка, ребёнком этим и была его сестра. Стоя там, на руках имея младенца, он не знал, что делать дальше. И тогда он впервые увидел богиню Счастья… — хранитель замолчал, увидев, как его любимая уже тихо сопела. Он улыбнулся и поцеловал свою богиню в лобик.       — Остальное расскажу завтра…

***

      — Ты думаешь, что другие женщины не пробовали его исправить? — Момодзоно оборачивается, впивается руками в раковину. Её взгляд падает на женщину в чёрных одеяниях, словно у неё был какой-то траур.        Нанами молчала от такого прямого заявления. Она ошарашена, обидные и такие необдуманные слова вертелись на языке, но она пересиливает себя. Вздыхает и говорит спокойно и даже слишком как-то холодно:       — Кто Вы и что Вам нужно? — женщина усмехается, чуть оголяет свои белоснежные зубы. Она откидывает серую шаль, знак богини так и тлеет на её коже каким-то причудливым иероглифом древней письменности. Она вскидывает подбородок, и Нанами открывается вид на её изуродованное лицо.       — Девочка, от тебя мне точно ничего не нужно. Это скорее ты должна умолять меня о помощи, — отвечает с она насмешкой и гордостью. Отряхивает невидимую пыль с сумки и вновь возвращает свой пламенный взор на девушку.       — Кто Вы и что Вам нужно? — повторяет вопрос Момодзоно и смотрит в сторону. Собеседница усмехается вновь, подходит ближе изящной походкой, руки в чёрных шелковых перчатках, увешанные различными белоснежными яркими драгоценностями тянутся чуть вверх, чтобы снять чёрную элегантную шляпу. Её клач оказывается на столешнице у раковины, и глаза цвета спелого яблока устремлены прямо на богиню, от чего Нанами так и хочется вжаться в этот пол, провалиться куда-нибудь, но только чтобы не видеть этот взгляд осуждения и презрения.       — Я — Сера, — от этого имени у Момодзоно бегут мурашки по коже, а тело непроизвольно вздрагивает. — Я богиня желаний. Придя сюда, надеялась, что меня выслушают и примут достойно, но, как вижу, я ошиблась, — делает акцент на последнем слове и наклоняется ближе к Момодзоно, смотрит прямо на опушенные в пол большие карие глаза, угол её губ скользит чуть вверх, а глаза неистово сужаются.       — Твой хранитель — дикий лис, а строить отношения с ним равносильно смерти не только для тебя, но и для него. Атлантика этого бы не одобрила,— последняя фраза произнеслась так искусительно и ядовито, что Нанами поразилась осведомлённости этой женщины, а лучше сказать, богини.       — Твоё кольцо, вернее кольцо Атлантики, имеет необычайное свойство метаморфозы. Тот, кто его носит, может жить вечно, если его жизнь кто-нибудь не прервет. Понимаешь? Оно таит неведомую силу. Оказавшись в руках такого червя как ты, оно становится бесполезным… Весть о том, что Высшая исчезла именно так достигла Оокунинуши, кольцо Тысячелетий возобновило свой цикл,— говорит она так пренебрежительно, что Нанами хочется спрятаться где-нибудь, заткнуть уши и сидеть именно так. Её бьёт мелкая дрожь, так пронзительны эти слова, они впиваются в нежную девичью кожу и оставляют неисцелимые шрамы на ещё бьющимся сердце.        Девушка молчит, воистину ошпаренная такими словами. Сердце стучит как сумашедшее, бьёт по вискам, а кровь так и стынет в венах. Словно кто-то приковал её язык к нёбу, и она обессиленно жмурится, напрчгаясь всем телом.       — Это сложно для твоего понимания, человеческая богиня, но учти, твоё преступление не окажется безнаказанным. Ты падешь в глазах всех богов, тебя отлучат от пантеона, твой брак никто даже не благословит. Тебя обрекут на вечные страдания, и ты не сможешь помешать этому. Ты будешь купаться в собственной крови, — практически шипит женщина, её рука на раковине, а когти то и дело скребут по ней, оставляя глубокие длинные царапины.       — Ты не сможешь добиться того, чего так желала. Никогда не сможешь исправить этого лиса, которому дорого лишь своё самолюбие и ничего более. Даже не успеешь пикнуть, как даже он покинет тебя, ведь ты не сможешь его изменить. Такие, как он, привыкли уважать сильных и топить в бездне слабых. Так вот, знай, ты никогда не сможешь стать сильной. Не потому что не хочешь, а потому что тебя лишат жизни ещё до первой заранее провальной попытки, — она продолжает унижать девушку, поливает грязью, а та покорно молчит. Сносит эти ожоги ещё и ещё. Один удар за другим. Но потом её что-то толкает, и она обрывисто дышит и говорит так быстро, но уверенно, словно какая-то птица, щебечущая в клетке.       — Замолчите, прошу… — повторяет, словно сойка пересмешника, эту мантру Нанами, поспешно матая головой из стороны в сторону.       — Ну уж нет, дорогая моя, — бледная рука хватает её за горло и чуть надавливает, ощутимо давая знать о своём низком положении. — Я расскажу тебе всё! — говорит она так ядовито, что у бедной девушки на глазах наворачиваются слёзы. — Ты думаешь, что принадлежишь к классу божеств? Нет, ты на их уровне и в теории не стоишь. А почему? Потому что ты -человек, жалкий дохляк, ни на что не годный, который живёт по своим принципам, ступает по жизни бездумно и глупо. В тебе нет и никогда не будет сущности божества. Так не пытайся привить каплю добра и другим, в том числе и своему драгоценному лису. Ты уже оступилась раз, не подумав об участи богини, которая хоть сейчас решила одуматься и поступить правильно. Ты толкнула её на безрассудство своей беспомощностью. Ты не смогла ей ни в чем помочь. И наконец, она даже отвлеклась на роковой секунде, ведь именно ты произнесла её имя.        Богиня замолкает, смотрит внимательно на Момодзоно, которая всё ещё продолжает жмуриться и безнадёжно всхлипывать. Алые глаза сейчас наполнены отвращением, и алые губы трогает гримаса ненависти и отчуждения.       — Ты даже не можешь ответить мне, потому что понимаешь, что это правда, — заключает она, искажаясь в собственной надменности. Берёт в руки клатч, разворачивается и почти уходит, лишь дотрагивается до двери, оборачивается и вновь окидывает девушку неистовым взглядом.       — Ещё встретимся, человеческая богиня, — её силуэт исчезает, и Нанами надрывисто припадает к раковине, отдышка продолжается довольно долгое время. Руки трясутся, локти поджимаются, в глазах мутнеет. Но потом она находит в себе силы и поднимает голову к зеркалу. Смотрит сама же себе в глаза. Тушь растеклась по всему лицу, и теперь на щеках непонятное месиво. Во взгляде читается ненависть, ненависть к самой себе…

***

       Она бежит так быстро, бесшумно ступает по асфальту, и практически прыгает на лужи, и вода брызгами летит во все стороны. Оборачивается, будто какой-то зверь преследует её. В горле невыносимо саднит, она бежит к тому самому дому, зная, что хранитель её скоро поймает, вновь затащит в храм и отругает как маленькую девочку, а в подарок ещё и накажет. Дождь рекой стекает с небес, как и её слёзы. Вся одежда промогла насквозь и теперь водопадом стекает вниз, на крыльцо дома, с волос же течёт маленькая речушка, а глаза так и новорят блеснуть своим ярким светом. Она ступает небрежно сейчас, кулаки с силой стучат по двери, она почти захлебывается собственной болью, захлебывается чувством вины и такими сильными эмоциями, что сейчас готова на всё.        Ей открывает человек, молодой статный парень, в чёрной одежде, с чёрными волосами, он выше её почти на голову, вечная ухмылка на белых губах, а глаза такие же безжизненные, как и у неё самой.        Она сглатывает, дрожит от холода, зубы стучат, но внутреннее адское пламя заставляет её задать безумный вопрос своим дрожащим голоском:       — Ты ведь Акура-оу?..