Сломленные

Парковка центрального следственного изолятора, Вашингтон, Округ Колумбия.

      Кэл Лайтман наблюдал, как мужчина пересекает почти пустую парковку, подходя к нему. Увидев, что кто-то сидит на капоте его машины, он прибавил шагу.       Слова Алекса Алмейды эхом отдавались в ушах Кэла, а взгляд приковался к приближающемуся человеку.       “Он всегда паркует своё авто в самом конце. Иногда даже на площади рядом с тюрьмой, потому что тогда остаётся меньше шансов, что кто-то припаркуется рядом. Он ненавидит мысль о том, что кто-то может поцарапать его Кадиллак. Или просто находится поблизости.”       Вспомнил, как Алмейда смеялся, рассказывая это.       “Он как пятилетний ребёнок, который не выносит, когда кто-то трогает его любимую игрушку. И кстати… как бы сильно мне ни нравилась идея попугать этого человека, я думаю, она не из лучших.”       Однозначно, Алмейда не так давно работал с ним, чтобы понять: вся его блистательность произросла из нескольких действительно плохих идей.       Так вот, на капоте того самого Кадиллака Лайтман сейчас и сидел, свесив ноги с края.        — Что вы делаете? — заорал Даг Пенн с расстояния, уже покраснев от ярости. — Если вы не уберётесь от моей машины сию секунду, я вызову копов! Вы же знаете, что находитесь на парковке федерального учреждения, не так ли?       Кэл и ухом не повёл.        — Вы имеете наглость думать, что… — он осёкся на середине предложения, подойдя ближе: он узнал, кто сидел на крышке капота. — Ну, кто бы мог подумать… — Даг Пенн вдохнул. — Доктор Лайтман.        — Доктор Дуглас Пенн, — со смешком протянул Кэл. — Полагаю, вы читали мою книгу. Или видели обложку. Да… скорее всего, последнее.        — Слезьте с моей машины, — в его голосе стало чуть меньше металла.        — Мне и тут хорошо.       Даг Пенн, уже остановившись рядом, явно желал сделать что-то угрожающее, но понятия не имел, что именно. Если бы этот человек не приводил Кэла в бешенство, Лайтман, вероятно, счёл бы ситуацию забавной. Было очевидно: Пенн за всю свою жизнь ни разу не участвовал в драке.       Даг вытащил из кармана телефон:        — Я звоню в полицию.       Кэл пожевал губы, а затем вытянул из своего кармана связку ключей.        — Не думаю, что это очень умно. Потому как, видите ли… я собираюсь подать на вас в суд за профессиональную халатность и злоупотребление полномочиями. А хороший адвокат даже может пришить вам покушение на убийство.        — Что?       Кэл сжал ключи в кулаке.        — Вы — ублюдок, принудивший моего партнёра включиться в работу с этим психопатом, Хантером Клайном, хотя она запросила отказ от пациента ради собственной безопасности. Вы отклонили этот запрос. И, будто это ещё не сделало вас достаточно круглым идиотом, вдобавок пошли и подписали этому человеку разрешение на досрочное освобождение, несмотря на рекомендации доктора Алмейды. Вы ведь выпустили монстра из тюрьмы пораньше, только чтобы задвинуть Джиллиан, не так ли?        — Решение, которое я принял… — теперь Кэл видел страх на лице мужчины. Его дорогущая тачка более не была предметом его беспокойства, — основывалось на профессиональной оценке.        — Вы, правда, думаете, что ваша профессиональная оценка будет иметь вес в суде против слов двоих моих коллег? — Кэл заметил, как усиливается страх Пенна, и его крайне дерьмовые попытки это скрыть. — Да. И я так не думаю. Единственная причина, по которой вы подписали досрочное Клайну, состояла в том, что Фостер и Алмейда этому возражали. А всё потому, что вы — просто ничтожество, и эти пять секунд власти вам нужны, чтобы ощущать себя большим.        — Это не…        — Рискните, — прошипел Кэл. — Нас здесь всего двое.       Кэл соскользнул с гладкой крышки капота Кадиллака Пенна, предварительно от души царапнув по нему ключами, всё ещё сжатыми в ладони.        — Вы знаете, что сделал Хантер Клайн прямо после освобождения?       Пенн сглотнул.        — Я видел в новостях…        — Видели что? — Кэл придвинулся к нему почти вплотную, желая дать ему по морде. — Что меня ранили? А там упомянули, что я чуть не погиб, моя дочь чуть не осталась без отца? Сообщили, что я получил три ранения и потратил два бесконечно долгих месяца на реабилитацию? И что я всё ещё не до конца выздоровел? Или, может, сказали, что Клайн избил Фостер в тот вечер, а затем выстрелил в меня у неё на глазах? Или что ей до сих пор снятся кошмары? Прозвучало ли всё это в ваших сраных новостях?        — Мне жаль, но…        — Жаль?        — Я сожалею о том, что вам и доктору Фостер пришлось пережить, но я не могу отвечать за действия Хантера Клайна…       Бесхребетный психолог был так напуган и жалок, что Кэл подумал, тот сейчас обмочит собственные брюки.        — Вы отвечаете за то, что Клайн шлялся по улицам Округа, как свободный человек, за настаивание на этом из чувства протеста куда более квалифицированным людям, чем вы.        — Чего… чего вы от меня хотите, доктор Лайтман?       Кэл шагнул назад, и с мерзким скрежетом ключи, зажатые в его пальцах, снова проползли по глянцевой крышке капота, оставляя на ней глубокую, длинную царапину. Лайтмана повеселило мученическое выражение лица Пенна, вызванное этим действием.        — В смысле, кроме издевательств над вашей машиной?        — Вы не можете вот так просто прийти сюда и…        — И что? — вкрадчиво поинтересовался Кэл. — Заставить вас чувствовать себя маленьким и слабым, точно так, как вы делаете это с другими?        — Чего вы хоти…       Кэл его оборвал:        — Я хочу засудить вас за халатность, некомпетентность, злоупотребление служебным положением с намерением причинить тяжкий вред здоровью… хочу засудить вас за всё, что только смогу, чтобы вас лишили лицензии, и вы никогда более не смогли ни о ком выносить суждения, которые в вашем мирке зовутся диагнозами. Я хочу, чтобы ваше имя было погребено под таким слоем грязи, чтобы никто из нашей сферы деятельности не посмел приблизиться к вам на расстояние пушечного выстрела. А, если вы окажетесь достаточно удачливы, чтобы избежать тюрьмы после всего этого, тогда я хочу, чтобы вы стояли за стойкой в фаст-фуде, одетый в синтетическую форму и вопрошающий, желают ли люди добавить что-нибудь ещё в свой заказ. Вот, чего я хочу, доктор Пенн.        — Понимаю… — его голос дрожал.        — Но… — Кэл позволил слову повиснуть в воздухе. — Это не то, чего хочет Фостер. Она не хочет втягивать всех нас в судебные разборки и переживать всё это заново. И потому, что я люблю её сильнее, чем ненавижу вас, я собираюсь ей уступить. А это значит, что вы — один из самых удачливых выблядков, каких я когда-либо видел.       Кэл снова прижал кончик ключа к борту авто, с наслаждением шкрябнул по нему и улыбнулся:        — Давайте, вызывайте копов. Потому что тогда у меня не останется другого выбора, кроме как рассказать им всё о ваших заблуждениях относительно Клайна и мести Фостер и Алмейде.       Кэл отошёл от машины и опять заглянул в лицо Пенна.        — Да… я так не думаю. И ещё я не думаю, что вы пойдёте в полицию после того, что я сейчас сделаю.       Он размахнулся и врезал кулаком по лицу Дага Пенна так быстро, что тот даже не понял, что случилось.       Кэл услышал треск хрупких костей, когда его кулак прилетел прямо в нос доктора. Удар получился таким мощным, что Пенн буквально опрокинулся навзничь, рухнув на асфальт с окровавленным лицом. Кэл опустил загудевшую руку, чувствуя давление в груди, и на секунду задержал дыхание. Его реабилитолог, вероятно, не будет в восторге.       Доктор Пенн, свернувшись в позе эмбриона, тем временем зарыдал.       Лайтмана разочаровало, что тот не поднялся. Не дал ему повода ударить опять.       Никчёмный.       Кэл с омерзением передёрнул плечами, удаляясь от лежащего на асфальте у припаркованного Кадиллака доктора со сломанным носом.       Даже близко это не было тем количеством боли, которое Кэлу хотелось ему причинить.       Но уже кое-что.

Дом Лайтмана, Вашингтон, Округ Колумбия. Позже.

       — Хорошо, — сказал ей Кэл, прижимая к уху телефон; Моритц, тем временем примостивший голову на его колени, вдруг повернулся и лизнул его локоть.       Было здорово слышать её голос. Так было всегда, но теперь — особенно, поскольку он не слышал её уже три дня, с тех пор, как она уехала. У Кэла не было её экстраординарной способности распознавать голоса, но он всё ещё был лучше, чем остальные, в определении слабых интонаций, особенно в настолько знакомых голосах, как её. И ему понравилось то, что он услышал. Она звучала довольно.        — М-м, вот как, — она рассказывала ему что-то о чайке, составившей ей компанию во время ланча на террасе и нахально съевшую едва ли не половину её обеда. — Я скучаю, — сообщил он, когда она закончила говорить.       Джиллиан сказала, что тоже соскучилась, спросила про Эмили и Группу, и примерно через двадцать минут они распрощались. Кэл ни словом не упомянул о своей взрывоопасной встречи с её бывшим начальником.       Отложив телефон, Лайтман взглянул на разбитые и саднящие теперь костяшки пальцев. Поэтому-то он предварительно и дождался отъезда Джиллиан из города — она никогда бы не приняла этого. Был вечер пятницы и, хотя он собирался в офис наутро, деловые встречи предстояли только в понедельник. Но к тому времени его рука уже снова будет выглядеть нормально.       Его мысли прервал дверной звонок.       Моритц поднял голову.        — Уходите, — проворчал Кэл. — Мне ничего не надо.       В дверь снова позвонили, и на этот раз, соскочив с дивана, Моритц помчался в прихожую.        — Мечтай, — сказал он собаке. — Она не вернётся в течение следующих четырёх дней. Начни лучше лаять, чтобы они ушли.       Но Моритц, худшая боевая собака в Округе, не залаял. Вместо этого он заскулил и завилял хвостом, а в дверь между тем позвонили в третий раз. Что бы там они ни продавали, настойчивости им было не занимать.       И собака, очевидно, желала что-то приобрести.       В этот самый момент Кэл услышал, как в двери поворачивается ключ, и обернулся к ней.        — Чёрт побери…       Реакция Моритца оказалась более подходящей к ситуации. Он запрыгал вокруг человека, стоящего на пороге, едва не сбив с ног.       Кэл, сидя в гостиной и едва веря в происходящее в прихожей, наблюдал, как дочь опускает чемодан на пол и разувается, даже хотя энтузиазм Моритца изрядно всё затруднял.        — Эмили?       Она танцующей походкой прошла в гостиную; Моритц поспешил за ней. Улыбнулась.        — Привет, пап.        — Что ты здесь делаешь?        — Тоже рада тебя видеть, — приблизившись, она наклонилась и поцеловала его в щёку, а затем плюхнулась рядом.        — Эм..? — Кэл повернулся к ней, всё ещё желая ущипнуть себя, чтобы проснуться.        — Ты же сам дал мне обратный билет. Мне не полагалось им воспользоваться?        — Тебе полагалось позвонить мне перед приездом, чтобы я мог встретить тебя в аэропорту!        — Но тогда сюрприз бы не получился! — улыбка Эмили стала шире. — Ну, или я просто забыла об этом.       Кэл притянул её в объятия.        — Как дела у моей девочки? — он соскучился по ней. Сильнее, чем смог бы признаться кому-то, — и вот она, перед ним, сверкает глазами, и лицо её становится всё красивее и красивее. Когда же его юная нахалка превратилась в очаровательную молодую женщину?        — У неё всё хорошо, — отозвалась Эмили, почёсывая Моритца за ушами. Пёс ещё не прекратил приветствовать её. — Я скучала по этому парню.        — А, — Кэл указал на себя, — по этому?        — Да, по нему тоже.       Он не мог перестать улыбаться. Откуда ни возьмись, его дочь появилась дома; сюрприз удался.        — Я решила составить тебе компанию, пока Джиллиан в отъезде, — пояснила Эмили.        — Ты знала, что она уедет?        — Да… она написала мне. А, приехав туда, прислала несколько снимков.       Кэл иногда забывал, насколько близки они были. Его дочь и Джиллиан. Но внезапно уловил на её лице чувство, которое не ожидал увидеть. Вина. Всего на секунду — но, конечно же, он заметил. Озадачился, но спрашивать не стал.        — Я не получил снимки. Почему ты получила?       Эмили улыбнулась, глядя, как отходит, нарадовавшись, Моритц.        — Может потому, что ты ужасен в переписке? Иногда тебе нужно два дня, чтобы ответить на сообщение.        — Неправда.        — Как у тебя дела, пап?        — Фантастика.        — Серьёзно?        — Серьёзно. Я снова могу ходить самостоятельно без риска навернуться.        — Ну и зачем я задаю тебе серьёзные вопросы?        — Хороший вопрос, — согласился он. — Ты, наверное, голодна, Эм? Выберемся куда-нибудь? В Калифорнии же время ужинать?        — Здесь тоже. По крайней мере, для классных людей.        — Это значит “да”?       Эмили поразмыслила немного.        — Как насчёт… заказать на дом?       Кэл подхватил свой телефон, прежде чем она передумает.        — Пицца или китайская?       Девушка рассмеялась.        — Ты сохранил оба номера в своём мобильном? Печально, пап. Очень печально.        — Ты хочешь есть или слишком занята суждениями?        — Рис с курицей.        — Китайская, значит.       Кэл достал из холодильника пиво для себя и холодный чай для дочери, и они сели разговаривать, а потом ещё разговаривать, делясь подробностями из жизней, пока не привезли заказ, и они не переместились за обеденный стол, продолжая болтать между щедрыми порциями отправляемой в рот пищи. По большей части упущенное навёрстывала Эмили: отец засыпал её вопросами о занятиях, соседке по комнате, мальчике, с которым она, предполагалось, встречалась, пока она не сказала, что это не так.        — На самом деле это даже не назвать расставанием, — призналась она. — Я просто увидела его с другой девушкой на матче, на котором он не думал меня увидеть. Он был весь её… я так разозлилась, но он делал вид, что это мелочи. Словно я перегибаю.        — Кретин, — подытожил Кэл, уже его ненавидя. Кем бы он там ни был.        — Я подумала, что разозлилась больше даже не из-за его поступка… а из-за того, что он счёл это мелочью, — в какой-то момент Эмили стала грустной, но потом пожала плечами. — Или, может, я правда перегнула.        — Если он заставляет тебя так себя чувствовать, тогда — нет, — произнёс Кэл, обдумывая ещё кое-что. Что, если этот парень так петушился на публике, скорее всего, он столь же, если не больше, самоуверен за закрытой дверью. Кэл слишком хорошо знал лгунов и обманщиков, а в случае с рассказом Эмили это вообще был дохлый номер. Этого, конечно, Лайтман дочери не сказал. — Всегда доверяй своей интуиции, солнце, — только и добавил он.        — Да уж.        — Он того не стоит.       Эмили улыбнулась:        — Ты просто не мог не сказать это.        — Потому что это правда, — усмехнулся отец. — Ты же знаешь, я тебе не лгу.       Они вернулись к поглощению своего ужина, когда Эмили вдруг остановилась, отложила палочки и указала на его разбитый кулак.        — Пап… только что заметила. Что с твоей рукой?        — Врезался в стену.        — Кажется, ты только что сказал, что не лжёшь мне.       Кэл пропустил замечание мимо ушей и палочками подцепил из риса креветку, надеясь, что дочь не станет настаивать.       И ошибся, разумеется.        — Папа?        — Нужно было позаботиться кое-о-чём.        — О чём это? Ты, что, дрался?        — Вроде того.        — Ты серьёзно? — возмутилась Эмили, не сделав даже попытки скрыть недоверие и разочарование. — Не после этого ли в прошлом году твоя жизнь пошла наперекосяк? Когда ты ударил копа в офисе полиции?        — В этот раз не было ни копа, ни офиса. Клянусь.       Эмили нахмурилась, и он увидел злость.        — Думаешь, это смешно, пап? Ты опять хочешь заварить кашу?       Кэл тоже отложил палочки и посмотрел ей прямо в глаза.        — Нет. Никаких планов по завариванию каши.        — Но ты ввязался в драку, как только Джиллиан уехала!        — Не в драку, — поправил отец. — Просто нужно было сделать кое-что.        — Я тебе не верю, пап! Ты действительно хочешь снова рискнуть всем, что имеешь?        — Эй, — он поймал её за подбородок пальцами, как делал, когда она была ребёнком. — Я сказал, что ничего такого не будет. Но это… нужно было сделать. И я благодарен за то, что у меня есть… не хочу, чтобы ты считала иначе, и я собираюсь бороться за то, чтобы всё сохранить. Но я не святой, и это не изменить. Я даже не уверен, что ты этого хочешь.       Она прикусила губу и немного надулась, напомнив ему Зои. Круглые оленьи глаза, полные осуждения.        — Поверь мне, милая. Ладно?       Эмили, всё ещё мрачная, неохотно кивнула.       Кэл улыбнулся, чтобы поднять настроение.        — Кроме того, если я косячу, мне сложнее читать тебе нотации, когда ты творишь то же. Тебе стоит быть благодарной.       Ей удалась полуулыбка.        — Я при случае тебе об этом напомню.       Эмили встала и вышла, а, вернувшись, принесла с собой аптечку, которую он держал в ванной на втором этаже.        — Тебе лучше подлечить это, — пояснила она, открывая белую коробку с красным крестом на крышке. — Немного мази и парочка пластырей, — и она приступила к делу прежде, чем он успел открыть рот и попросить её не заморачиваться.       Когда она закончила, остаток ужина они провели в молчании. Затем Эмили спросила о Джиллиан:        — С ней всё будет нормально?        — Да, — жуя, ответил Кэл. — Конечно.        — И ты не говоришь так, чтобы меня успокоить?       Кэл прикончил свою порцию и выбросил коробочку и палочки.        — Джиллиан сильнее, чем выглядит.        — Знаю, но…        — После того у неё было трудное время. Но, то что она пережила… это не редкость. Она поняла, что нуждается в помощи, и сейчас она её получает. Это не значит, что она вернётся совершенно цельной, но я ни секунды не сомневаюсь, что со временем ей будет лучше и лучше.       По лицу Эмили пробежала тень. Кэл снова увидел её: вину.       И на этот раз потребовал объяснений — взмахнув рукой в направлении её лица, поинтересовался, почему она выглядит, как кошка, съевшая канарейку.        — Джиллиан не рассказывала, что случилось между нами в вечер, когда в тебя стреляли? — спросила Эмили.        — Между тобой и ею? А что-то стряслось?        — Да…        — Нет, она ничего не говорила.       Беспокойство коснулось её глаз.        — После того, как тебя доставили в госпиталь и сделали операцию… она хотела увидеть тебя, когда ты очнулся. Но, когда врач сказал, что пустят только семью… я заявила ему, что она — не семья. Что у неё нет права попасть к тебе. И я не позволила ей пойти со мной и мамой.        — Что? — Кэл уставился на неё. Он бы не солгал, сказав, что удивлён. Ошеломлён даже.       Он мало что помнил из тех кратких минут после пробуждения от наркоза. Всё было как в тумане. Он помнил, что видел лица Эмили и Зои. И что, проснувшись позже, думал о Джиллиан. И больше ничего.        — Потом, когда она приехала сюда, чтобы забрать Моритца… я ясно дала ей понять, что не хочу, чтобы она осталась здесь.        — Почему? — Кэл сузил глаза.        — Это мама настояла.        — Зои? — изумления поприбавилось. — Но, Эм… я не понимаю, что за муха тебя укусила?       Её вина стала глубже.        — Не знаю.        — А вот и знаешь, — снова поймал её он.       И следом увидел стыд.        — Я злилась, пап, — попыталась объясниться она. — Я не знала, что ты и Джиллиан уже вместе. Всё, что я слышала, это что ты поехал к ней и закрыл её собой, когда тот тип открыл огонь. Я так злилась… что ты сделал это. Что рискнул жизнью, рискнул ради человека, который даже не разговаривал с тобой.       Кэл всё так же смотрел на неё во все глаза, зная, что это ещё не конец.        — И я злилась, что ты ранен, а она — нет, — почти прошептала дочь, стесняясь такой правды.       Кэл сглотнул. Конечно, во всём этом был смысл. В самом извращённом, болезненном виде.       Эмили не знала, что они были вместе, когда всё это случилось. Они собирались встретить её в аэропорту и объявить лично. Эту часть Кэл тоже позабыл.        — Понимаю.       Но даже если так. Речь ведь шла о Джиллиан. О Джиллиан, которая была исключительно добра к его дочери с тех самых пор, как он их познакомил — почти десять лет назад.       Его взбесила вдруг мысль, что всё это утратило в тот вечер своё значение, и это Кэлу и хотелось сказать Эмили, но было очевидно: совесть её уже достаточно загрызла.        — Эм… почему ты сейчас рассказала это? Понятно ведь, что вы это решили, вода уже утекла.       А ещё понятно, что Джиллиан никогда не рассказала бы мне такое, потому что она слишком любит тебя.        — Дело в том, что… — начала Эмили, — я не знала, что Джиллиан с того момента было так плохо, что пришлось ехать в это место в Южной Каролине. Я понятия не имела!        — К тебе это не имеет никакого отношения, Эм. Ей понадобилось время, даже чтобы признаться в этом себе самой.        — Я не об этом, пап, — перебила дочь. — После того, как она сказала, куда едет, я подумала, может, я тоже приложила к этому руку. Она была так… разбита в тот вечер. Может, если бы я помогла ей… вместо того, чтобы обвинить её во всём и всё для неё усложнить… может, ей теперь не потребовалось бы лечение.        — Эй, Эм… хватит. — Теперь он, по крайней мере, понимал увиденные на её лице микровыражения. Он облокотился на край стола и погладил дочь по предплечью. — Посттравматический стресс сложнее, чем это. Наше сознание и тело не могут справиться с ним целиком после тяжёлых событий. В какой-то момент они сдаются, перестают защищать нас, но это мы начинаем чувствовать гораздо позже. И тогда заболеваем.        — Ты говоришь, что она была слишком шокирована, чтобы что-то понимать?        — Я говорю, что… эти вещи — целый комплекс. Потому что наш мозг — комплекс.        — В тот вечер у меня были люди, которые позаботились обо мне. Убедились, что я в порядке. Но никто не сделал того же для Джиллиан… и это я должна была стать для неё таким человеком!        — Мама тогда была с тобой… что-то улучшилось? Стало легче?       Эмили взвесила вопрос.        — Нет… на самом деле нет, — честно ответила она.        — Вот и всё, Эм, — он сжал её ладонь. — Не буду лукавить и скажу, что огорчён твоим поступком, но мы не всегда делаем правильные вещи. Это то, что делает нас людьми. Плюс в том, что это, вероятно, в следующий раз поможет тебе поступить верно. Джиллиан — последний человек, который бы хотел, чтобы ты переживала об этом. Или винила себя том, с чем ей сейчас приходится иметь дело.       Эмили кивнула. Рассерженность и вина понемногу отпускали её.        — Знаю.        — Хорошо, — Кэл кивнул. — И, Эм, ещё кое-что.        — Да?        — Когда я кинулся наперерез Хантеру Клайну, последнее, о чём я думал, — это оставить тебя. И это не то, о чём я вообще когда-нибудь буду думать.        — Это я тоже знаю. Я и не говорю, что хоть что-то в том дне было рациональным.        — Ты — самый важный человек в моей жизни, и это никогда не изменится. Неважно, сколько тебе будет лет и как сильно я люблю кого-то ещё. — Глядя на то, как она его слушает, Кэл понял, что, вероятно, именно это ей и требовалось услышать, и, ухмыльнувшись, прибавил: — В конце концов, кто ещё пересечёт страну, чтобы провести со мной выходные?        — Ну, знаешь, у меня вот есть папа, который однажды выкинул то же самое. Прилетел из Вашингтона, чтобы удивить.        — Вот помешанный.        — Да? — Эмили усмехнулась.        — Это многое объясняет.       Эмили указала взглядом на диван.        — Посмотрим фильм?        — Конечно, нет. Пожилые люди ужинают в пять и ложатся спать в девять.        — Как угодно.       Кэл встал и легонько подтолкнул дочь к дивану.        — Давай… займи место, пока Моритц не успел. Он привык смотреть со мной новости по вечерам.       Оказавшись шустрой, Эмилии заняла место и завладела пультом прежде, чем Кэл устроился рядом с ней.        — Если ты хочешь мороженого, придётся взять его самой, — сказал Лайтман.        — Но я — гость.        — Нет, ты дома.       Она, вздохнув, поднялась и отправилась на кухню.        — Ты будешь? — крикнула она оттуда.        — Нет, — Кэл вцепился в пульт и посмотрел на Моритца, занявшего место Эмили на диване. Хорошо, что дочь приехала. Пусть даже и только на выходные. Он скучал по ней, когда она уезжала в колледж, а сейчас — тем более, ведь Джиллиан отсутствовала. И он уже привык, что в его доме снова бурлила жизнь.       Скорее всего, Эмили это знала, и именно поэтому приехала. Хотя, в общем-то, ему было без разницы, по какой причине.       Значит, он не поедет завтра в офис. Отложит всё на понедельник.        — Держи, — объявила Эмили, вернувшись с двумя мисками мороженого, и, протянув ему одну, втиснулась между ним и Моритцем.        — Кажется, я сказал, что не буду.        — Мне неловко есть мороженое в одиночку, — пояснила она, сунув ему в пальцы ложку.       Кэл перехватил столовый прибор поудобнее и окопался на диване. Он отстанет от графика. А всё из-за сарказма, принудительного кормления мороженым и, вероятно, мелодрамы.       Но не то чтобы он сопротивлялся. Даже шутя.