yoongi's nightmares

#np: aquilo - i gave it all, troye sivan - swimming pools

Когда Юнги приходит в себя, ему кажется, что он снова вернулся к самому началу. Потому что он вновь лежит на больничной кушетке, серый потолок плывет перед глазами, в висках гудит, а голова раскалывается. Последнее, что помнит Юнги – как он принимал холодный душ. Помнит свое усыпанное синяками, крайне изуродованное тело, помнит соленые слезы на щеках, которые, обжигая бледную кожу и разбитую губу, смывались холодными каплями воды. Юнги помнит все, но только не то, как он снова очутился в палате. – Очнулись? – раздается справа облегченный вздох медсестры, имя которой Юнги так и не удосужился спросить – ему это не нужно. Юнги молчит, с трудом приподнимаясь и осматривая палату – дверь ванной комнаты приоткрыта, на полу лежат мокрые тряпки и простыни, где-то среди них его одежда, а сам Юнги уже в сухой. Он судорожно вздыхает и роняет голову обратно на подушку, – он помнит все так размыто и смутно, что кажется, будто и не помнит ничего вовсе. – Вам не нужно было идти в душ, не дождавшись меня, – усталым голосом продолжает нуна, раскладывая на тумбочке таблетки, ампулы и шприцы. Юнги в ответ может только слабо усмехнуться. Не хватало ему еще душ с чужой помощью принимать – досталось ему, конечно, прилично, но вроде инвалидом не остался и передвигаться может самостоятельно. Пускай и с трудностями, но это временно. Боль всегда временна – даже самая сильная. Букет роз на тумбочке давно завял, некогда яркие алые лепестки приобрели мертвенно-бордовый, безжизненный оттенок, вместе с засохшими листьями осыпавшись на пол и немного – на кровать Юнги. Проследив, чтобы он выпил свои таблетки, нуна собирается убрать букет из вазы, но Юнги по неясной ему самому причине просит его оставить – по крайней мере до того, как его выпишут. Нуна соглашается, но с грустной улыбкой добавляет, что после случившегося выпишут Юнги еще нескоро. – Что это значит? – хмурится Юнги, чувствуя медленно нарастающую слабость от принятого снотворного. – Вы могли просто потерять сознание в ванной, а могли сделать это умышленно, – спокойным тоном объясняет медсестра, как будто твердит это по сотню раз в день. – И оба случая исключают возможность того, что в ближайшее время вас выпишут. Если только кто-нибудь не возьмет на себя ответственность за вашу безопасность после выписки. Эта фраза становится единственным светлым лучиком надежды для Юнги, пока нуна не добавляет: – Кто-нибудь из ваших родственников. Юнги с усталым, измученным стоном падает обратно на подушку, натягивая тонкое одеяло почти до подбородка, и долго молчит под монотонный стук каблуков и звук захлопнутой двери. Он действительно не собирался ничего с собой делать – Юнги казалось, что чем дольше он просто посидит под струями холодной воды, тем чище и здоровее будет чувствовать себя после. Но, судя по всему, это не сработало – ужасная ломота во всем теле снова вернулась, а синяки и ссадины на теле теперь болезненно ноют даже без малейшего прикосновения к ним. Юнги думает, что хуже уже быть не может. – Они считают тебя самоубийцей, – это первое, что говорит Чимин, заходя в палату и тихо прикрывая за собой скрипящую дверь. – Еще немного – и они начнут думать, что под машину ты бросился сам. Похоже, Чимина действительно это беспокоит, а вот Юнги откровенно плевать – пусть думают что хотят, ему важно лишь то, как скоро он сможет убраться отсюда. – Цветы пора выбросить, – Чимин подходит к тумбочке и тянется рукой к увядшему букету роз, но Юнги резко перехватывает его запястье, сильно впиваясь пальцами в кожу. – Не нужно, – спокойно бросает он и спустя несколько секунд отпускает руку Чимина. – Разве что только ты принесешь новые на их место. – В этом нет нужды, – тут же отвечает Чимин, расстегивая свой рюкзак и бросая на кровать одежду Юнги. Здесь и та самая футболка с The Misfits, и рваные светлые джинсы, и черные кеды, и пачка Мальборо в качестве вишенки на торте. Юнги улыбается так, как улыбнулся бы при виде человека, которого очень давно не видел и по которому очень сильно скучал. – Мы едем домой.

.

На серебристой машине Чимина виднеется несколько внушительных царапин, и Юнги слишком хмуро и пристально рассматривает их, опираясь одной рукой на капот, пока Чимин не подходит, чтобы открыть ему дверцу. – Я думаю, они были еще до той ночи, – будто читая мысли Юнги, говорит он. – Так что не бери в голову, – кивает, чтобы Юнги садился в машину. Небо над Сеулом серое и туманное, какое-то тяжелое, буквально давит на голову, отчего Юнги еще хуже. Он даже подумывает вернуться в больницу – в холодную, но довольно уютную койку, к которой уже успел привыкнуть. Но затем спотыкается о робкий, полный сожаления взгляд Чимина и лишь тихо вздыхает, забираясь в просторный салон его машины. Едва Чимин захлопывает дверцу с его стороны и Юнги устремляет взгляд на дорогу, у него в голове обрывистыми кадрами проносится тот одинокий темный вечер. Теперь он отчетливо помнит яркий свет фар, назойливый и громкий автомобильный сигнал и то, как это в один момент поглотила темнота. – Все в порядке? – тихо спрашивает Чимин, садясь рядом и заводя машину. – Можно я закурю? – вместо ответа спрашивает Юнги, доставая из кармана джинсов сигареты. – Кури, – безразлично пожимает плечами Чимин, но его голос все равно звучит несколько беспокойно, когда они трогаются с места. Окно со стороны Юнги открыто наполовину, так что прохладный ветер треплет его волосы, пока на еще светлом вечернем небе понемногу начинают появляться первые звезды. Чимин едет как-то неуверенно, рывками, на каждом светофоре задерживаясь немного дольше, чем нужно; Юнги хочет спросить что-то едкое, вроде: «За сколько права покупал?» или «Может, ты задумываешься над тем, чтобы вернуть меня обратно в больницу?», но решает, что свой сарказм нужно попридержать, и продолжает молчать, делая затяжку за затяжкой и вскоре выбрасывая окурок на дорогу. Когда машина останавливается возле его дома, Юнги не спешит выходить – ждет, пока Чимин подойдет и поможет ему, потому что ноги снова какие-то совсем ватные, а слабость настигает совершенно внезапно. Юнги кажется немного забавным тот факт, что Чимин на год младше его, на полголовы ниже и, может быть, чуть-чуть полнее, но тем не менее служит наверняка самой лучшей опорой, которая могла бы быть у Юнги после произошедшего. Терпимой, он бы сказал. Юнги выходит из машины, крепко держась за руку Чимина, и никому из них это не кажется чем-то странным или смущающим, потому что Юнги пока еще слишком слаб и может с легкостью упасть даже на ровном месте – такие простые, незначительные жесты действительно помогают, пускай и Юнги ненавидит быть слабым. Ненавидит чувствовать себя слабым и выглядеть так в глазах окружающих – он кажется самому себе жалким и просто радуется, что в его тихом спальном районе сейчас нет никого, кто мог бы посмотреть со стороны и поглумиться: «Эй, взгляните-ка, этот парень не может сам устоять на ногах». Юнги более-менее совладает с собой, отпуская руку Чимина и самостоятельно захлопывая дверь машины. Шагает неспешно, но все равно выходит немного вперед, подходя к подъезду и доставая из кармана ключи. Они поднимаются на лифте, подходят к квартире, и впервые в жизни Юнги чувствует себя так, словно делится чем-то сокровенным с человеком, который совершенно этого недостоин. Юнги не хочет сказать, что Чимин увязался за ним, как какая-то бродячая собака, но ему на самом деле крайне неловко и совсем не по себе от мысли о том, что в его привычно тихой и одинокой квартире кроме него будет жить кто-то еще. Но как бы сильно Юнги ни отрицал это, Чимин прав, и ему действительно будет нужна кое-какая помощь – хотя бы в первую неделю. Потому что сейчас Юнги чувствует себя крайне неуверенно даже при мысли о том, чтобы выйти из дома в одиночестве – в его состоянии это кажется ему дикостью. По дороге они еще заехали в аптеку, Юнги покорно ждал в машине десять или пятнадцать минут, пока Чимин не вернулся, таща с собой пакет, наполненный пачками обезболивающего и снотворного, простые и эластичные бинты, а еще заживляющую мазь для его разбитой брови и нижней губы. Юнги благодарен за все это, но он пока чувствует себя неловко от мысли о том, что за ним, закоренелым одиночкой, будет ухаживать некто посторонний. Родная квартира встречает знакомым затоптанным ковриком в прихожей, увешанными плакатами стенами, тишиной и едва уловимым запахом еще не выветрившегося чужого парфюма. Это снова напоминает Юнги о том, что Чимин уже был в его квартире, причем без него, и это заставляет его несколько смутиться. Юнги медленно, немного прихрамывая, проходит в свою спальню, первым делом замечая свежий букет роз на прикроватной тумбочке. Юнги, конечно, хотел как в кино, но не настолько же. – Я подумал, ну… – как-то неуверенно мямлит Чимин. – Тебе же понравился предыдущий букет. В ответ Юнги лишь мысленно улыбается и устало валится на кровать, чувствуя боль от россыпи синяков на пояснице и животе, но виду не подает. Чимин неуверенно мнется на пороге спальни, держа в руках рюкзак с его порванной и грязной одеждой, и Юнги думает о том, что одной из его любимых футболок и брендовым джинсам пора на помойку, а не в стирку, но все равно направляется в ванную, чтобы включить стиральную машинку и заодно, как обычно, уставиться на собственное отражение в зеркале. «Привет, Мин Юнги, ты теперь еще более потрепанный, чем раньше», – проскальзывает в мыслях, и Юнги позволяет себе мимолетную грустную улыбку, прежде чем под шум стиралки выключить свет и выйти из ванной.

.

Чимин быстро приспосабливается – находит, где у Юнги хранится кофе, и выпивает сразу две чашки; спрашивает, что приготовить на ужин, где взять нормальную сковородку и еще лопатку такую специальную, для мяса и овощей. Юнги не знает, что ответить, потому что никогда в жизни подобным не пользовался. Его питание ограничивается перекусами в университестком кафетерии и пиццей с пивом по вечерам. Так что Юнги растерянно пожимает плечами, сидя за маленьким обеденным столом на кухне, и сверлит бездумным взглядом спину Чимина, который, похоже, чувствует себя очень потерянным. Напряжение практически сходит на нет, когда Юнги предлагает, как и всегда, заказать пиццу, но от запаха даже самого дорогого пива, которым заставлен холодильник, его почему-то тошнит, так что он ограничивается стаканом воды. А Чимину после его сладкого кофе (три с половиной ложки сахара, черт возьми) вообще ничего не хочется. Юнги не привык ужинать на кухне, за столом, как, в принципе, это делают все нормальные люди, так что он чувствует себя неловко и даже несколько раз нечаянно задевает ногу Чимина своей, быстро ее отдергивая. Юнги кажется самому себе жутко неуклюжим, поломанным роботом, вышедшим из строя, который учится всему, что умел раньше, заново. После ужина Чимин остается мыть посуду, а Юнги закрывается в ванной, чтобы принять душ и самостоятельно сменить свои повязки. Сквозь шум воды он слышит, как Чимин стучится в дверь ванной комнаты и спрашивает, все ли в порядке, на что Юнги приходится ответить хриплым и раздраженным «Да». Неужели за каждым его шагом теперь будут так следить? Юнги не самоубийца, он не собирается причинять себе вред намеренно, даже если очень сильно захочет – для него это удел лишь слабых людей. Юнги специально затягивает бинты туже, тихо шипит, намазывая мазью разбитую бровь и губу, откидывает назад мокрые волосы, невольно думая о том, что пора бы уже либо закрасить отросшие корни надоевшим блондом, либо полностью перекраситься в черный. Думает и шлет это все к черту, прячет мазь и бинты в тумбочку над раковиной и, выключая свет, выходит из ванной. – Справился? – спокойно спрашивает Чимин, сидящий на диване в тесной гостиной и листающий какой-то журнал, который, очевидно, всю эту неделю пылился на кофейном столике. – Угу, – тихо бормочет Юнги, пряча руки в карманы пижамных штанов, и собирается пройти мимо, но тихий голос Чимина его останавливает. – Я уеду скоро, – говорит он, откладывая журнал в сторону. – Мне кажется, ты сможешь сам о себе позаботиться. Почему-то эта фраза Юнги задевает. Но он лишь молчаливо кивает в ответ, мол «Делай что хочешь», и снова собирается спрятаться от мира в своей спальне, но в последний момент останавливается. – Ты можешь дать мне свой мобильник? – спрашивает он у Чимина, резко вспоминая об одной действительно важной вещи. – Нужно маме позвонить. – Без проблем, – спокойно отвечает Чимин, и уже спустя несколько минут Юнги устало валится на свою кровать, слушая настырные протяжные гудки, и пытается придумать, что сказать. Голос мамы тревожный и беспокойный, какой-то хриплый и будто сорванный, что сразу режет Юнги ножом по самому сердцу. Мама всегда заботилась о нем, и даже несмотря на все ссоры и недопонимания Юнги каждый раз к ней возвращался. Юнги пытается как можно более спокойно и приукрашено рассказать о случившемся, но история все равно получается смазанной и нелогичной, мама все равно плачет и бесконечно спрашивает, в порядке ли он. Юнги лжет, что да, что отделался ушибами и синяками, но маму это не успокаивает, она продолжает плакать, потому что ну, наверное, все мамы такие. Она говорит, что сможет отпроситься с работы и приехать только ближе к следующей пятнице, Юнги отвечает, что в этом нет нужды, но в итоге все равно соглашается, произносит напоследок тихое, но искреннее «Я люблю тебя» и сбрасывает вызов. Какое-то время просто лежит на кровати, смотря в потолок, а потом возвращается в гостиную, отдает телефон Чимину и тихо благодарит. Затем садится рядом с ним, бросает быстрый взгляд на таблетки снотворного на кофейном столике и начинает рассматривать собственные худые бледные запястья. – Ты не мешаешь, – спокойно произносит Юнги, хотя ему самому кажется, что это совсем не то, о чем он должен говорить сейчас. – Мне просто не очень комфортно, когда в моем доме кроме меня есть кто-то еще. Он говорит правду. Юнги понимает Чимина, понимает, что он чувствует свою вину из-за случившегося. Но если это произошло, значит, должно было произойти. Юнги просто постарается оправиться как можно быстрее, чтобы забыть о собственной слабости, как о кошмарном сне, и… Юнги вздрагивает, видя темный силуэт на самом пороге гостиной. Он мысленно убеждает себя в том, что это просто тень от садящегося за окном солнца, но силуэт кажется таким осязаемым, словно там действительно стоит живой человек. Юнги сквозь силу отводит взгляд, стараясь смотреть в экран выключенного телевизора, но в отражении видит еще один темный силуэт, прямо за своей спиной. Юнги непроизвольно хватается за руку сидящего рядом Чимина и резко оборачивается – за его спиной ничего нет, на пороге тоже. Снова привиделось. Юнги судорожно вздрагивает и отпускает пальцы Чимина, который по-прежнему не проронил ни слова. Кажется, он начинает привыкать к тому, что Юнги может в одну секунду измениться в лице, начать оборачиваться по сторонам, словно параноик, и пристально, испуганно рассматривать что-то несуществующее. – С тобой было что-то подобное до аварии? – тихо спрашивает Чимин, и Юнги кажется, что он старается быть очень аккуратным, чтобы не задеть его. – Нет, – спокойно отвечает Юнги, забираясь на диван с ногами и обнимая собственные колени. Дрожь во всем теле по-прежнему не унимается. – Никогда. «Разве что под кайфом в старшей школе», – мысленно добавляет он, невольно вслушиваясь в тишину. Чимин долго молчит, и взгляд его на мгновение становится робким и испуганным. Юнги хочет как можно скорее забыть о своих галлюцинациях, а потому решает сменить тему: – Как ты добился того, что тебе разрешили забрать меня? Чимин неопределенно пожимает плечами. – Ну, я сумел договориться. Они оба понимают, что это не ответ, но больше Юнги вопросов не задает. Только думает о том, что сейчас было бы неплохо напиться до потери рассудка и уснуть на несколько дней, но для такой роскоши его организм еще слишком слаб. Поэтому Юнги встает с дивана и направляется на кухню, спустя несколько секунд возвращаясь со стаканом холодной воды в руке; выпивает две таблетки снотворного, оставляет наполовину пустой стакан на столе и глубоко вздыхает, проводя руками по лицу. Юнги хочет спросить у Чимина, собирается ли он оставаться на ночь, но, кажется, и так понятно, что да. Даже если у Юнги ничего не будет болеть, галлюцинации наверняка не дадут ему спокойно спать – он будет ворочаться и кричать по ночам, как это было в больнице. Юнги нужно, чтобы за тонкой стеной его спальни был кто-то, кто сможет прийти и побыть с ним хотя бы недолго. Юнги приносит чистое постельное белье и собирается постелить Чимину на диване, но Чимин говорит, что сделает это сам, потому что из-за принятого снотворного Юнги уже начинает валиться с ног. Юнги сдается и направляется в спальню, впервые за неделю засыпая в своей кровати, по которой уже успел соскучиться. В этом, пожалуй, и главная прелесть принятого снотворного – Юнги не тревожат назойливые мысли, обрывки фраз и историй в голове, он сам не замечает, как проваливается в крепкий сон, и не видит ни единого кошмара. Просыпается ближе к полудню, когда настырные солнечные лучи заливают его комнату, и думает о том, что это не самое ужасное утро, которое может быть.