yoongi's nightmares

#np: crush - beautiful

flashback С Чон Хосоком Юнги знакомится именно в тот день, когда во всем университете внезапно начинают очень активно обсуждать то, что один из новеньких, сирота с огромным наследством, предпочел жить в общежитии вместо того, чтобы купить себе квартиру или даже дом – с его-то состоянием. Юнги никогда не считает чужие деньги и просто до чесотки ненавидит, когда кто-то считает его собственные. Он прячется от слухов и неуместных разговоров в месте, где неутомимые сплетники вряд ли бывают – в библиотеке. Поначалу Юнги бесцельно шагает мимо высоких стеллажей, вдоль и поперек заставленных старыми и новыми книгами, и думает о том, что даже не знает, что хотел бы почитать. В какой-то момент Юнги начинает чувствовать, что кто-то за ним увязался – слышит тихий скрип паркетных досок позади себя, как будто кто-то аккуратно, неспешно ступает следом за ним. Но когда Юнги оборачивается, то никого не видит. Он останавливается напротив одного из стеллажей, сверля взглядом потрепанный корешок внушительных размеров фолианта, даже не пытаясь прочитать наполовину стершееся название; сцепляет руки за спиной, задумчиво поджимает губы и просто молчит наедине с самим собой, уткнувшись взглядом в стеллаж, пока книгу, приковавшую его внимание, кто-то внезапно не вытаскивает с другой стороны. В поле зрения Юнги попадает улыбчивое лицо парня, которого он хорошо знает, но не знаком лично, – его однокурсника; зовут его, кажется, Хосок. – Привет, – не прекращая улыбаться, Хосок протягивает Юнги ладонь сквозь отверстие, оставшееся на полке от книги. – Привет? – неуверенно отвечает Юнги, кратко пожимая его ладонь и снова пряча руки за спину. – Ты тут тоже от мира прячешься? – спокойно спрашивает Хосок, по-прежнему держа книгу в руках. Юнги не знает, как сказать о том, что мир не волнует его настолько сильно, чтобы от него прятаться, – волнуют люди. Их так много, и они повсюду, капают на мозги, натягивают струны нервов и отпускают, отчего те ослабевают, а после и вовсе рвутся; люди – это негативное влияние, вирус, пробирающийся в подсознание и уничтожающий его. Из-за людей ты медленно гниешь изнутри, и прятаться в такой прогнившей клетке из собственной плоти и мыслей уже совсем не хочется – но Юнги деваться некуда, он смотрит на себя в зеркало изо дня в день и убеждает себя в том, что он все же чем-то отличается от остальных. Что он не такой же скучный, шаблонный маленький человек под чьей-то подошвой, что он красивый, что может быть объектом восхищения даже такой, бледный и тощий, похожий на ходячий труп – в этом есть какая-то особая эстетика. Эстетика отвратительного. «Ты слишком дорого себя оцениваешь, хен, слишком высоко преподносишь», – сказал однажды Минхек, и так вышло, что в тот день они с Юнги виделись в последний раз. – Просто зашел почитать, – спокойно отвечает Юнги, стараясь не смотреть Хосоку в глаза – какие-то уж больно глубокие и проницательные, будто взглядом забравшиеся в душу и пристально ее изучающие. – Ты уже минут двадцать здесь ходишь и до сих пор ничего не выбрал, – хмыкает Хосок и ставит книгу на место, скрываясь из поля зрения Юнги. «Следил все-таки». Юнги вздрагивает, когда Хосок оказывается рядом, продолжая пристально всматриваться в его лицо. Юнги хмурится и пытается отойти, сохраняя безопасное расстояние, но сзади него только стена и маленькое окно, так что он оказывается в тупике. На Хосоке ярко-красный джемпер с оленями, что делает его уж больно похожим на ребенка, который дождаться не может Рождества. Юнги ничего о нем не знает – разве что то, что сидит он всегда на переднем ряду, часто в своих несуразных очках, и от лекций ни на секунду не отвлекается. Учится прилежно и при этом успевает быть для всех другом; наверное, Юнги единственный, кто еще не попал под влияние его необъяснимого обаяния. – Здесь нет такой литературы, которую я предпочитаю читать, – спокойно отвечает Юнги, сохраняя невозмутимый вид. – А какую ты предпочитаешь? – с едва заметной улыбкой интересуется Хосок, доставая из кармана черных джинсов свои очки и протирая их тканью джемпера. – Ну, – теряется Юнги, растерянно почесывая затылок. Юнги не любит распределять то, что ему нравится, по жанрам или категориям, просто потому, что его вкусы очень противоречивы и изменчивы – сегодня он может резко полюбить то, что яро ненавидел вчера. Определенная литература просто нравится Юнги, и все. Не из-за своего жанра или содержания, а потому, что ему хочется это читать. – Здесь меня пока что ничего не заинтересовало. – Тогда, может, тебе стоит выбрать другой стеллаж? – вкрадчиво предлагает Хосок и, не дожидаясь ответа, разворачивается и неспешным шагом направляется прочь. Юнги тянет следом, как магнитом. Вместе они выходят из библиотеки, так и не захватив ни одной книги, и Хосок останавливается у двери кафетерия, предлагая зайти и выпить кофе. Юнги не очень любит кофе, но соглашается. Они сидят за дальним столиком в самом углу, Юнги наблюдает за хлопьями снега за окном, опускающимися на голые ветки деревьев и холодный асфальт, пока Хосок смотрит на него неотрывно и улыбается. Юнги от такого внимания неловко. – У тебя есть какой-нибудь страх? – вдруг спрашивает Хосок, делая глоток своего кофе и вмиг становясь серьезным. – Боюсь уснуть и не проснуться, – тут же отвечает Юнги, не отводя взгляда от окна. Хосок долго хмурится, наверняка размышляя о чем-то, а затем задумчиво хмыкает, так же, как и Юнги, смотря в окно. – Это необоснованный страх, – подает голос он, вертя в руках наполовину пустую чашку с кофе. – Ты даже не поймешь, если это произойдет. Это все равно что бояться смерти от рук призрака. Юнги на миг усмехается, но тут же вновь становится серьезным. Верит в мистику, значит. Интересно. Для Юнги истории о призраках всегда были глупыми сказками, созданными для запугивания маленьких детей и недалеких взрослых. Смерть во сне – это куда более страшно, потому что это происходит наяву, и ты умираешь, ничего не чувствуя. Неизвестность и делает ее настолько устрашающей. – Это то, что может убить меня без моего ведома, так почему я не должен бояться этого? – хмыкает Юнги. – И рядом даже не будет никого, кто сможет защитить меня, крепко сжать мою руку в своей. Хосок заправляет прядь рыжих волос за ухо, снимает очки и кладет их на стол, рядом с пустой чашкой из-под кофе. Смотрит на Юнги серьезно и пристально, дышит спокойно и размеренно, отвечает одной единственной фразой: – Тогда тебе просто не стоит засыпать в одиночестве. end of flashback

.

«ты любил слушать сказки, и теперь я буду тебе их рассказывать – как хорошо провел это лето не спрашивай, откуда ссадины». (с)

«Я не псих, не псих, не псих…» – мысленно повторяет Юнги, расхаживая по гостиной и стараясь унять дрожь во всем теле. Чимин сказал, что ему нужно ненадолго уехать по делам, и оставил его одного. А Юнги страшно боится оставаться один – особенно теперь, с его нынешними мыслями, которые до того назойливые и громкие, что хочется прямо сейчас открыть окно на самом верхнем этаже многоэтажки и выйти в него прогуляться. Юнги включил свет во всем доме, закрыл все двери и окна, увеличил громкость телевизора до максимума, спрятал все ножи, завесил все отражающие поверхности в квартире и по-прежнему продолжает убеждать себя, что он не псих. Что его галлюцинации появляются лишь из-за переутомления или как побочный эффект от таблеток и что они пройдут, как только Юнги поправится. Никакие шестеренки в его голове не вышли из строя, он не потерял память, он по-прежнему может здраво мыслить и прямо сейчас решит даже самое сложное уравнение или распишет все законы Ньютона, но… но что-то все равно неправильно. Юнги вздрагивает, слыша звонок телефона, и бросает взгляд на кофейный столик. Звонит мобильник Чимина, который он успешно забыл дома – номер в контактах не сохранен. Юнги выключает звук телевизора и долго колеблется, думая, стоит ли брать трубку. Опять же, он ненавидит трогать чужие вещи без спроса, но Чимина все равно нет рядом, а это может быть что-то важное, так что Юнги сдается. – Где, черт возьми, тебя носит? – раздается громкий крик, едва он успевает взять трубку. – Я знаю, что произошло, здесь слухи разлетаются со скоростью света. Если Юнги-хен пострадал из-за тебя, клянусь, я… – Хосок? – по необъяснимой причине Юнги узнает его голос сразу же. Голос мелодичный и какой-то уж больно доброжелательный, даже когда его обладатель расстроен или зол. Но сейчас Хосок кажется лишь взволнованным. – Юнги-хен? – что-то в его голосе надламывается. – Ты… жив? Юнги пожимает плечами, нервно сглатывает и отрицательно качает головой – потом только вспоминает, что Хосок его не видит. И тут же задумывается над ответом. Возможно, Юнги мог бы считать себя живым, если бы не просыпался в холодном поту даже под действием снотворного, если бы не боялся собственной тени, если бы внезапно начал жить, как раньше, без дрожащих израненных рук и шрамов на коленках и лодыжках; если бы все эти безумные мелочи резко перестали делать его несчастным. Юнги в тысячный раз мысленно напоминает себе, что он не псих и никогда им не станет. – А должен быть мертв? – тихо бормочет Юнги в ответ и опускается на пол, опираясь спиной на диван и начиная бездумно втыкать в рекламу по телевизору. В голове снова мутно, как это бывает по вечерам. – Я просто волнуюсь, – на выдохе отвечает Хосок. Юнги ловит себя на мысли, что совсем немного соскучился по его странной заразительной улыбке, но тут же это подавляет. – Ты дома? – Да, – спокойно отвечает Юнги, начиная бездумно переключать каналы телевизора и попутно вспоминая, почему прежде никогда его не смотрел. – Один? – Да. – Ждешь кого-то? – Что за допрос? – палец Юнги замирает на кнопке пульта. Хосок молчит и как-то неуверенно вздыхает, будто бы мнется. Юнги думает о том, что сейчас он чувствует себя удивительно комфортно, просто ничего не говоря – ему уютно наедине с этой тишиной, которая странным образом помогает ненадолго забыть о страхе одиночества, который преследует Юнги весь вечер. – Просто волнуюсь, – повторяется Хосок, и Юнги кажется, что он может видеть его нервную улыбку. А затем из динамика не доносится больше ни звука, кроме тяжелого дыхания, которое вмиг обрывается и сменяется тишиной – Хосок сбросил вызов. Юнги хмурится и смотрит в экран телефона, на котором сейчас ничего, кроме стандартной заставки и окошка для ввода пароля разблокировки. Похоже, Хосок хотел поговорить с Чимином, но опешил и растерялся, услышав голос Юнги – самому Юнги это кажется до одури странным, но он не спешит разбираться – просто не хочет. Юнги продолжает хмуро смотреть на мобильник, когда дисплей потухает, и в тусклом темном отражении начинает виднеться чье-то размытое лицо. Прямо за спиной Юнги. Юнги вздрагивает и резко оборачивается, но никого не видит; затем вновь смотрит на дисплей и замечает, что лицо исчезло – снова привиделось. Юнги совсем не верующий, но прямо в эту секунду он начинает мысленно читать что-то похожее на молитву, потому что это одна из самых распространенных крайностей, в которые бросается человек, когда ему действительно страшно. В прихожей щелкает дверной замок, и Юнги оставляет мобильник на кофейном столике, резко поднимаясь с пола и практически бегом выходя из комнаты. Чимин стягивает с себя куртку с хмурым видом, словно пребывая в глубокой задумчивости, но когда Юнги видит его непринужденную улыбку и привычный дружелюбный блеск в глазах, ему резко начинает не хватать человеческого тепла. Не хватать просто до дрожи, поэтому Юнги обнимает себя руками, касаясь холодными пальцами оголенных предплечий. Чимин больше не улыбается. «Я соскучился», – хочет сказать Юнги. А еще: «Мне было так страшно без тебя и, господибоже, я так рад, что ты пришел». Но Юнги молчит, опираясь плечом на шершавую стену, и ждет, пока Чимин, стянув с себя кеды, пройдет на кухню. Там он принимается делать себе кофе и не говорит ни слова о том, где был и что делал. Юнги и не спрашивает – не считает нужным. Он продолжает обнимать себя руками и нервно покусывать губы, сидя за обеденным столом, на котором остались хлебные крошки еще с завтрака. Юнги сверлит их бездумным взглядом, лишь бы только не поднимать голову и не смотреть в окно. Потому что снаружи уже темнеет, а это значит, что в оконном стекле все начинает отражаться. Юнги не псих, не псих, не псих… – Все было в порядке, пока меня не было? – спокойно спрашивает Чимин, насыпая сахар в кофе. – Ага, – лжет Юнги, упорно продолжая упираться взглядом в стол. – Именно поэтому ты сейчас боишься в окно посмотреть? Юнги вздрагивает и кладет руки на колени, делая глубокий вздох – лишь бы не подавать виду, что ему действительно все еще страшно. Чимин оставляет свой кофе на столешнице и оборачивается, опираясь на нее поясницей и складывая руки на груди. Смотрит на Юнги долго и пристально, ожидая ответа на свой вопрос – Юнги сгорает под этим взглядом и отводит глаза; его действительно бесит то, что на него смотрят как на провинившегося ребенка. А в голове одна за другой возникают разные картины: темные глаза Чимина напротив его собственных прошлой ночью, их пальцы, которые почти соприкасались на помятых простынях, неспокойное дыхание Юнги, биение сердца в висках и отчаянное отрицание всех услышанных слов. Немного позже Юнги так и сказал: «Я не псих», но Чимин уже спал. Так что Юнги остался с этим необоснованным предположением наедине. А потом тоже уснул. И один только сон его чего стоил – едва ли не страшнее всех кошмаров в коридорах собственной квартиры. Юнги снилось, что кто-то сидел на его бедрах и сильно душил – так, что перед глазами все плыло и темнело. Лица в темноте Юнги увидеть не мог, только слышал какой-то скрипящий и жутко раздражающий, как звук скрежета пенопласта, голос, твердящий о том, что Юнги обязательно должен умереть этой ночью. И Юнги даже на миг удивился, проснувшись на самом рассвете в холодном поту и не обнаружив рядом Чимина – только помятую простынь как доказательство того, что он рядом все-таки был. Неспокойный сон оставил Юнги множество вопросов и ни одного ответа, и почему-то так сильно он углубился в это прямо сейчас – когда Чимин стоит напротив и впивается в него выжидающим взглядом. – Так и будешь молчать? – подает голос он, немного нервно вздыхая. Юнги противно от чувства собственной робости. – Ты должен научиться отрицать это, знаешь? Свои галлюцинации. Он мнется какое-то время, неуверенно покусывая пухлую нижнюю губу, и это почему-то приковывает взгляд Юнги, но лишь на мгновение. – Не порть свои нервные клетки, это скоро пройдет, и ты поправишься, – наконец выдает Чимин с полной серьезностью, но мысленно Юнги почему-то все равно воспринимает его слова как глупую насмешку над ним. – Ты можешь мне пообещать? – спокойно спрашивает Юнги, поднимая взгляд и тут же замечая, как в глазах Чимина в одно мгновение потухает вспыхнувшая искра. – Конечно, – несмотря на это, отвечает он, и взгляд его становится абсолютно безразличным и каким-то стеклянным. Юнги не может даже трещину оставить на этом стекле, как бы ни пытался. – Я обещаю, что ты поправишься.

.

Чимин не знает, но в последнее время Юнги действительно слабеет посекундно – много плачет, может расстроиться на ровном месте и просто долго надрывно рыдать; он плачет под душем, плачет в подушку, прячет слезы в чашках утреннего чая, стесняется их перед собственным отражением, когда смотрит по вечерам в зеркало, доказывая самому себе свое несовершенство. Чимин не знает, но Юнги так сильно боится того, что завтра для него не наступит; что он обнимает руками собственные коленки, укрываясь одеялом с головой, лишь бы не видеть призраков, которые начинают шастать по его комнате и сбрасывать вещи после полуночи. Юнги засыпает к двум. Даже под таблетками, даже когда дрожь во всем теле унимается и холодная кожа ладоней и лодыжек немного теплеет; даже когда из-за очередного призрака с книжной полки падает небольшой томик Кафки и все это сопровождается совсем тихим грохотом, который назойливой пластинкой заедает в голове Юнги до тех пор, пока он не засыпает. Засыпает Юнги в страхе, просыпается тоже. Он теперь в этом страхе живет. И однажды он обязательно обнимет Чимина, который стал виновником всех его нынешних бед, оставит свои некрасивые костлявые пальцы покоиться на его талии, на ткани его колючего свитера; Юнги обнимет его крепко-крепко и бездумно будет шептать на ухо: «Мне страшно. Боже, ты бы знал только, насколько мне страшно». Однажды он обязательно скажет Чимину об этом.