yoongi's nightmares

#np: johnny rain – mulholland drive (ozzie remix)

«помнишь, я хотел больше не просыпаться?». (с)

С отражения в висящем на стене зеркале на Юнги смотрит человек совершенно обессиленный. Хмурый и тоскливый, будто на весь мир обиженный; брошенный, покинутый, разбитый, израненный, в крошки раскрошенный… и такой красивый. Юнги во второй раз невесомо проводит ладонью по немного запотевшему зеркальному стеклу, и отражение становится четче. Руку убирать Юнги не спешит – проводит кончиками пальцев по собственному лицу в отражении, по усталым глазам, бледным щекам, тонким искусанным губам; Юнги не знает, о чем он думает, когда ведет пальцами ниже, по подбородку, шее и ключицам, по вороту черной футболки, и останавливается где-то на ребрах. Юнги себя жалеет и сам на себя злится. Он такой потрепанный, хилый и совсем некрасивый сейчас – настолько ему противно от собственного отражения, что хочется разбить чертово зеркало. Но в то же время эта хрупкость и это «Смотрите, меня так легко испортить» привлекают настолько, что испортить действительно хочется. Рассматривать свое отражение уже стало привычкой, а вот касается его Юнги впервые; касается и думает о том, что было бы круто иметь собственную копию, эдакую альтернативную версию себя, к которой можно бесконечно прикасаться, рассматривать, как музейный экспонат, целовать... Юнги осекается, пугаясь собственных мыслей. Резко одергивает руку от зеркала, как будто холодное стекло внезапно обожгло пальцы, отворачивается от отражения и выключает свет, практически выбегая из ванной. Какое-то время он просто стоит, опершись на закрытую дверь за своей спиной, и рвано вздыхает, пытаясь отвлечься от неизвестной теплоты где-то в солнечном сплетении, которая словно вязким и сладким медом неторопливо стекает ниже. Юнги не псих, совсем не псих. Чимин с абсолютно скучающим видом переключает каналы телевизора в гостиной, на нем почему-то футболка Юнги, которая немного оголяет ключицы, а еще тот самый синяк на сгибе руки, и за него Юнги по неясной ему самому причине цепляется взглядом. Юнги до сих пор не рассказал Чимину, что говорил с Хосоком, но разве Чимин уже не должен был заметить в истории звонков принятый вызов, о котором прежде не знал? Либо же он еще не брал в руки мобильник, либо все же увидел, но ни о чем не говорит. Юнги не знает, какой из этих вариантов пугает его больше. А еще Юнги не знает, почему Хосок звонил Чимину и, тем более, откуда он узнал обо всем произошедшем. Возможно это лишь паранойя, но Юнги кажется, что за ним следят отовсюду – с камер видеонаблюдения, расставленных по его квартире и тщательно спрятанных; Юнги думает, что кто-то просто наблюдает за каждым его шагом. Юнги хочет уйти. Просто прогуляться, вдохнуть свежего воздуха, сходить в кино или в кафе – не имеет значения; лишь бы ненадолго покинуть стены собственной квартиры. Юнги думает, что на улице больше свободы – там много людей и есть где спрятаться. А прятаться важно. Особенно когда страхи следуют за ним по пятам. – Не хочешь посмотреть что-нибудь из твоей коллекции фильмов? – спрашивает Чимин, выключая телевизор и оборачиваясь. Юнги пожимает плечами. Почему бы и нет. Приносит свой ноутбук, ставит на кофейный столик, гасит свет, успешно пролистывает папку с историческими дорамами, останавливаясь где-то в самом конце списка, где в основном те фильмы, которые он смотрит редко или не смотрит вообще никогда. Юнги выбирает сербское артхаусное кино с субтитрами, насквозь пропитанное терпким запахом вина, путаницей сюжета и быстрой речью актеров, от которой порой просто кружится голова. Юнги не понимает ни единой секунды, а Чимин выглядит очень заинтересованным, ни разу не отрываясь от экрана. На финальных титрах он отводит взгляд от ноутбука и приковывает его к ранам с запекшейся кровью на содранных коленках Юнги. – Больно? – его тихий голос смешивается с шипящим звуком какого-то второсортного саундтрека на финальных секундах титров. Затем на черном экране появляется лишь кнопка «Повторить», а в воздухе повисает тишина. – Нет, – голос Юнги звучит надломлено. Он вспоминает о том, что нужно сменить повязки на ранах – сами раны, к слову, уже почти исчезли, превращаясь в уродливые шрамы, которые Юнги совсем не красят. – Пойду в ванную. В ванной Юнги включает воду, чтобы Чимин не слышал, как он порой тихо всхлипывает, касаясь собственных шрамов и рассматривая их в своем отражении. Юнги начинает с лица – мажет разбитую бровь, оценивающим взглядом проходится по губе, на которой от недавней раны практически следа не осталось; Юнги не хочет снимать футболку, но ему приходится сделать это, отвернувшись от зеркала. Он касается пальцами уже почти зажившей раны на животе, затем скользит взглядом по исцарапанным до самых лодыжек ногам, а потом оборачивается, решаясь взглянуть на свое отражение. Юнги больше не дрожит и не плачет, стоя под струями холодной воды и вымывая спутанные волосы, на которых все еще немного чувствуется химический запах краски. Он пытается не жалеть себя, не казаться самому себе слабым – он мысленно призывает себя быть хоть чуточку сильнее и хладнокровнее, а не таким робким и мягкотелым. Порой Юнги напоминает себе марионетку с привязанными к запястьям и лодыжкам ниточками, за которые кто-то постоянно дергает, заставляя его поступать и вести себя так, как ему совсем не хочется. Каким-то образом этот неведомый кукловод управляет и разумом Юнги. Чистая одежда на Юнги становится немного влажной из-за его кожи, капли воды на которой не высохли до конца; Юнги немного подрагивает от холода, выходя из ванной и направляясь в свою комнату, где на его аккуратно застеленной кровати сидит Чимин и задумчиво смотрит в одну точку на полу. По правде говоря, со стороны это выглядит немного пугающе – когда кто-то не двигается и ничего не делает, замерев на одном месте, словно каменная статуя. Юнги интересно, почему Чимин, прилежный студент, уже столько дней подряд пропускает пары – неужели его чувство вины из-за произошедшего настолько сильное, что он готов даже пожертвовать собственной успеваемостью, от которой зависит его будущее? Юнги совсем не против того, чтобы Чимин оставался с ним, более того, ему нужно это, потому что он понемногу начинает осознавать, как сильно стал бояться людей. Медсестры в больнице, вчерашнего доставщика пиццы, который ошибся дверью, почтальона, с которым столкнулся Юнги, выходя из квартиры, чтобы забрать из почтового ящика счета. Они все такие незнакомые, и черт знает, чего от них ожидать. А Чимину можно доверять – он такой спокойный и домашний, единственный, кто способен успокоить Юнги во время очередного пугающего наваждения. Так что Юнги совсем не хочет, чтобы Чимин уходил. – Это тоже завесил? – с усмешкой спрашивает Чимин, смотря на висящее напротив кровати зеркало, которое теперь скрыто за белой простыней. У Юнги всегда было много зеркал. Раньше он любил просыпаться по утрам и первым делом видеть свое отражение, любил идти в ванную и там тоже сталкиваться с самим собой, любил ставить маленькое зеркало на обеденный стол во время завтрака, любил доставать телефон и смотреться в него, если поблизости не было других отражающих поверхностей. А сейчас Юнги прячется ото всех зеркал, кроме того, что в ванной – оно почему-то пугает его меньше, чем остальные. Чимин вздыхает и поднимается на ноги, подходя к зеркалу. Юнги хочет крикнуть «Нет, подожди», когда он одним движением сбрасывает простынь на пол, и в зеркале снова начинает отражаться спальня Юнги, понемногу тонущая в вечерних сумерках. Чимин делает шаг в сторону и кивает Юнги, приказывая ему подойти, и ноги словно сами несут Юнги вперед. Когда он останавливается напротив зеркала, то в одно мгновение словно становится единым целым со своим отражением – Юнги смотрит на самого себя и думает, что если сейчас сделает шаг в сторону или отвернется, то тут же исчезнет. Он просто не может этому противиться. – Перестань вести себя как параноик, – Чимин, похоже, старается говорить аккуратно, но Юнги все равно кажется, что его слова звучат крайне грубо. Юнги не параноик и не псих. Совсем нет. – И бояться тоже перестань. Это всего лишь зеркало. «Но… кто-то может стоять за моей спиной», – эта мысль мелькает в голове Юнги, и он резко оборачивается, но никого не видит. Спать напротив зеркал нельзя. Юнги прочитал об этом очень давно, когда учился в школе, и тогда смеялся еще несколько дней, считая это утверждение крайне глупым. Ему было посвящено несколько страниц в какой-то библиотечной книге о магии и духах, каждая фраза в которой больше походила на отрывок из детской сказки. Там было сказано, что в зеркале отражаются человеческие сны, самые кошмарные из которых могут вырываться в реальность. Юнги не верил в это, потому что до аварии ему никогда не снились кошмары. А сейчас снятся, и он начинает верить. В зеркальном отражении нет никого, кроме Юнги. Юнги на фоне его собственной кровати и пустой стены, выкрашенной в нежно-персиковый. Простая и солнечная комната, которая должна хранить все самые теплые воспоминания. И если бы у Юнги были такие, он обязательно бы оставил их здесь. Чимин подходит ближе, его руки оказываются на плечах Юнги, а лицо совсем близко – так, что Юнги может слышать его дыхание. Они вместе молчат, дышат почти в унисон, когда смотрят на свое отражение, и Юнги может поклясться, что на долю секунды он перестает бояться. Он не боится, когда Чимин шепчет что-то о том, что в зеркалах нет ничего страшного, едва ли не касаясь уха Юнги губами, когда его пальцы с плеч соскальзывают на предплечья и невесомо опускаются ниже, до самых ладоней, а потом переплетаются с пальцами Юнги. Юнги хочет повернуть голову, но не может оторвать взгляда от зеркала. Он замечает, как на фоне дуновение ветра из открытого окна немного приподнимает штору, и резко вздрагивает, выпутываясь из рук Чимина и оборачиваясь. Никого. Просто ветер. Чимин прослеживает за его взглядом и как-то нервно вздыхает. Юнги чувствует себя провинившимся ребенком, но на самом деле он не должен себя так чувствовать – он должен продолжать быть холодным, замкнутым и неприкосновенным. Он еще слишком слаб, чтобы кому-либо себя доверять. Чимин желает ему спокойной ночи и едва ли не задевает плечом, проходя мимо, а Юнги не отвечает, продолжая смотреть на покачнувшуюся от ветра штору. А затем поднимает с пола простынь и накидывает ее на зеркало.

.

Юнги не пьет снотворное сегодня и даже несмотря на это быстро засыпает. Он не делает ничего, только днями смотрит фильмы и читает заученные наизусть книги, но перед сном все равно чувствует себя ужасно обессиленным. Юнги списывает это на то, что он еще слишком слаб после аварии, но искренне не понимает, почему так медленно восстанавливается после столь незначительных увечий. Впервые во сне приходит некто осязаемый. Не призрачная тень у окна, не темные силуэты, шастающие по комнате и забирающиеся на кровать Юнги. Впервые он видит человека – одного роста с ним и примерно такого же телосложения, только лицо его скрыто под капюшоном черной толстовки. Во сне Юнги стоит напротив него посреди своей спальни, освещенной только блеклым светом луны из окна, и не видит практически ничего, кроме смутных очертаний человеческой фигуры. Впервые Юнги чувствует все так отчетливо, когда чья-то сильная рука сжимает его горло и сильно впечатывает в стену – так, что он больно ударяется затылком. Удивительно, но Юнги чувствует эту боль, но не может ни вырваться, ни закричать. Холодные пальцы скользят по его шее, оглаживают кадык, а затем опускаются ниже – на ключицы. Сильная рука оттягивает в сторону ворот футболки, оголяя одно плечо, и Юнги может слышать, как трещат швы на ткани. Ему почему-то совсем не страшно, когда темная фигура приближается ближе и знакомым, немного хриплым голосом говорит что-то о том, какой он красивый. Пальцы тем временем пробираются под ткань пижамных штанов, оставляя синяки и следы от ногтей на бедрах. Прикосновения грубые и жесткие, они совсем не кажутся приятными, но Юнги все равно до боли прикусывает губу, подавляя желание тихо простонать. Он не понимает, почему все внезапно становится таким реальным и осязаемым, почему ему попросту приятно от того, что его касается некто, чьего лица он даже не может увидеть. Сон настолько реалистичный, что Юнги чувствует ноющую боль в затылке после встречи его головы со стеной, чувствует даже то, как приятно горит кожа на бедре в том месте, где некто пометил ее следами острых ногтей. Юнги тает и плавится, ему все это нравится – нравится даже тогда, когда незнакомец сбрасывает капюшон, и Юнги видит напротив собственное лицо. Юнги просыпается с немым криком, хватается рукой за горло и пытается выровнять дыхание. Его замерзшие пальцы дрожат, когда он невесомо касается своей шеи и ключиц, а затем своего лица, просто чтобы убедиться, что он все еще здесь, все еще жив, все еще реальный и осязаемый. На часах – 3:48 ночи, простынь, под которой пряталось зеркало, снова лежит на полу, а дверь комнаты немного приоткрыта. И тишина – звенящая, пугающая. Юнги продолжает дышать сбивчиво и обрывисто, когда поднимается с кровати и на ватных ногах плетется в коридор. Проходя мимо гостиной, он видит дорожку тусклого света на полу и слышит тихий шум телевизора. Юнги приоткрывает дверь и заглядывает внутрь, но Чимина не видит – только помятую постель на диване и отрывки ночного выпуска новостей по телевизору. Дверь ванной закрыта изнутри. Юнги дрожит всем телом от внезапно накатившего страха, когда прижимается ухом к ее холодной поверхности и выдыхает едва слышно: – Чимин? – он облизывает сухие губы и повторяет чуть громче: – Чимин, ты там? В ответ слышится громкий грохот, как будто все баночки и пузырьки, стоящие на полке над раковиной, резко начинают падать на пол. Юнги дергает за ручку, но та не поддается – дверь остается закрытой. Если Чимин действительно там, то почему он не отзывается? Юнги зовет его снова, на этот раз настойчивее, и дергает дверную ручку сильнее – ничего. Когда грохот из ванной становится только громче, Юнги начинает стучать в дверь кулаком, продолжая звать – но никто не откликается. Вдруг что-нибудь случилось? – Юнги-хен? – слышится тихий, сонный голос сзади. Юнги прекращает стучать и резко оборачивается. За его спиной стоит Чимин и устало потирает правый глаз рукой. – Ты меня звал?