yoongi's nightmares

#np: kodaline - high hopes

«у мазохизма есть свои строгие правила. и мы соглашаемся терпеть боль, только если она изнанка любви». (с) айрис мердок

Снаружи – холодно. Юнги знает точно. Поэтому он, наверное, и рад, что из машины ему выходить не придется еще минут двадцать точно. Човон молчит, кутаясь в его куртку и смотря на тихую вечернюю улицу за окном, и Юнги знает, что намекнуть на то, что ей уже пора, с его стороны будет как-то невежливо. Так что он молчит. Молчит и ждет. – Расскажешь что-нибудь о своей семье? – не самая лучшая тема для того, чтобы начать разговор, но раз уж Човон настолько надоела тишина, то придется поддаться. – У меня нет никаких интересных историй из детства, – пожимает плечами Юнги, бесцельно смотря в окно. – Разве что про моего отца, который умер от передоза к пятидесяти, оставив нам с матерью и братом приличное состояние. Когда он был жив, мы не получали от него ни копейки, – он тихо вздыхает. – Как видишь, не самый веселый рассказ. – Не самый, – соглашается Човон, тихо шмыгая носом. Она как всегда густо накрашена, а еще от ее волос и одежды пахнет приторными духами и совсем немного – сигаретным дымом. Стрелку на колготках Юнги тоже замечает. – У меня только брат остался. И он… довольно строгий. Юнги хочет понимающе кивнуть, но не делает этого. Строгости он никогда не знал. С самого детства родители были довольно лояльны к нему и его поведению, да и сам Юнги рос удивительно спокойным ребенком, так что никогда не слышал криков в свой адрес. В школе он стал более замкнутым, прятался ото всех и ни с кем не общался, пока внезапно на его голову не свалился Тэхен, который почему-то решил, что Юнги самое место в его компании – среди таких же отбитых и замкнутых подростков, главной и единственной целью которых было напиваться и накуриваться до беспамятства каждый пятничный вечер. Поначалу Юнги не вписывался, потом стало легче. А сейчас все снова катится к черту – похоже, все пошли на поводу у Минхека, который выявил очень явственное и категоричное желание никогда больше Юнги не видеть. Интересно, что было бы, узнай он, что прямо сейчас Юнги сидит в одной машине с его девушкой, которая попросила отвезти ее домой после занятий. Темнеет сейчас рано, да и все еще как-то по-зимнему холодно. – Мне страшно даже представить, что мой брат может сделать, если узнает, где и с кем я провожу вечера, – усмехается Човон, крепче обнимая себя руками. – Раньше он следил за каждым моим шагом, пока мы не поссорились и я не решила съехать от него. Сейчас вот живу у подруги, но стало легче – мы с братом созваниваемся только раз в день, а еще он попросил предупреждать его каждый раз, когда я куда-то иду. Думаю, скоро ему это надоест. – Я очень рано сбежал из родительского дома, так что вряд ли могу понять, что чувствует человек, которого слишком много опекают, – помедлив несколько секунд, отвечает Юнги. – Увы. Човон молча кивает, отводя взгляд от окна. По вечерней дороге мимо них проезжают редкие автомобили. Юнги становится немного тоскливо от мысли о том, что в его жизни уже очень давно ничего не происходит. Окей, в этом году он окончит школу – и что дальше? Казалось бы, все дороги открыты перед ним – выбирай любую. А Юнги мнется, неуверенно топчется на месте и не знает, как задержать время хоть ненадолго, чтобы он успел пожить спонтанно, не принимая никаких важных решений. – Я думаю, мой брат захотел бы познакомиться с тобой, – снова нарушает тишину Човон. – Когда-нибудь. «Слишком ответственно». – Добрых снов, – Човон нерешительно улыбается, задерживая на Юнги пристальный взгляд, а затем открывает дверцу, выходя из машины. – Увидимся в понедельник. Юнги с усталой улыбкой кивает в ответ. «Хотел бы я, чтобы в понедельник меня уже здесь не было».

.

«Похоже на перемотку назад во времени», – думает Юнги, когда приходит в себя и видит неровный белый потолок. Больница. Точно больница. Острый запах медикаментов, пробирающийся под самую кожу, топот ног и голоса из коридора… сильная боль где-то под ребрами при каждом вдохе и выдохе. – Как ты? – голос Чимина хриплый, безжизненный. Как будто он один хранит какую-то страшную тайну, о которой Юнги рассказать не может. – Как видишь, – отвечает Юнги и тихо шипит – разговаривать тоже больно. Дверь палаты открывается, и в ту же самую секунду Чимин поднимается со стула, тихо прокашливаясь. Игнорируя сильную боль (он уже научился), Юнги поворачивает голову, чтобы увидеть знакомое лицо, по которому уже успел соскучиться – лицо, искаженное тоской теперь, когда он, такой разбитый и совершенно беспомощный, опять лежит на больничной кушетке. Если жизнь так шутит, то она определенно переборщила с юмором. – Привет, мам, – тихо выдыхает Юнги, краем глаза замечая, как Чимин осторожно проскальзывает в коридор, медленно прикрывая за собой дверь. Когда в палате сидел он, Юнги почему-то чувствовал себя спокойнее. – Будешь отчитывать? Если что, то я не хотел драться. – У тебя три сломанных ребра, сотрясение мозга и ушибы по всему телу, – кажется, Юнги начинает узнавать строгость – он слышит ее в этом дрожащем голосе. – И только попробуй сказать, что ты не собираешься найти и наказать тех, кто сделал это с тобой. Юнги молчит, тяжело сглатывая и надеясь как можно скорее провалиться в сон. Потому что он не собирается.

.

Кофе оказывается очень горьким и почему-то холодным – Чимин делает всего один глоток и выливает остаток прямо в урну рядом с автоматом, бросая пластиковый стаканчик следом. Затем опускается на одно из сидений в коридоре, устало потирает переносицу и долго думает. Прокручивает в голове события прошедшего дня, прошедших двух недель и чувствует удивительное спокойствие – настолько ощутимое, что даже страшно становится от мысли о собственном безразличии. Чимин думает о том, почему некоторые люди считают, что имеют право ломать других людей. Он думает об этом уже третий день после того, как поздней ночью открыл странную папку на ноутбуке Юнги, пока сам Юнги спал. Папка забита видеозаписями разной длительности, от нескольких секунд до пяти минут, и все в основном некачественные и очень смазанные – как будто снимал кто-то пьяный, с дрожащими руками, на камеру мобильника. Впрочем, если посмотреть всего десять секунд любого из роликов, можно легко понять, что снимал не кто другой, как Юнги. И это заставляет Чимина задумываться над тем, какой он на самом деле – слабый и напуганный, как сейчас, или жестокий, каким был до аварии и их официального знакомства. Где найти ответ на этот вопрос – Чимин не знает. Разве что он спросит у самого Юнги, позже. Просто подойдет и спросит: «Кто ты? Почему ты так странно себя ведешь, почему заставляешь меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать – неприязнь, смешанную с нездоровой тягой? Кто ты, Мин Юнги?» Подобный вопрос беспокоит Чимина не только касательно Юнги. Хосок, его однокурсник, уж больно дружелюбный и приветливый – таких нынче просто не бывает. Он часто интересуется настроением и делами остальных, но всегда знает меру – вопросы задает лаконичные и правильные, способен выведать все, при этом никогда не переступая черту чего-то личного. Это умение кажется Чимину удивительным, но это вовсе не значит, что он его поощряет. Он Хосока боится. Чимин и сам пока не может понять почему, но факт остается фактом: странное, нехорошее предчувствие гложет его каждый раз, когда это рыжеволосое нечто пытается завести с ним разговор. Так было и сегодня. Хосок незаметной тенью бродил за Чимином по коридорам университета, и в какой-то момент Чимин не выдержал сам, спросив, что ему нужно. Хосок тогда начал выведывать все неспешно, аккуратно, с тенью ледяного спокойствия на лице: где Юнги, как он себя чувствует, когда вернется… При этом он смотрел Чимину прямо в глаза, так пристально и проницательно, что Чимин невольно вздрагивал каждый раз, когда ему приходилось отвечать. Он сказал, что Юнги в порядке – идет на поправку. Хосок радостно улыбнулся, и в этот момент, лишь на одну незаметную, ничтожную секунду, Чимин почувствовал себя не самым хорошим человеком. Потом они пошли на следующую пару, и буквально через три минуты после начала лекции у Чимина зазвонил мобильник. Он сумел выйти в коридор, игнорируя немой упрек преподавателя, и лишь тогда посмотрел, что звонил Юнги – что уже случилось? А дальше все было как в тумане. Снова мастерски игнорируя всех и вся, Чимин закинул на спину рюкзак, запрыгивая в машину и тут же направляясь в сторону улицы, которую назвал Юнги – улицы, с которой Чимин был хорошо знаком. В голове крутились разные несвязные и немного панические мысли, один раз он едва ли не снес стенд с газетами на перекрестке – с каждым метром, приближавшим его к указанному месту, руки тряслись сильнее, а мысли в голове становились все безумнее. Чимин чувствовал себя как человек, который наделал огромное количество ошибок и слишком поздно спохватился исправлять их. Но в голове на тот момент из относительно связных была только одна мысль: ему нужно увидеть Юнги, нужно убедиться, что он жив; пускай не в порядке, но жив. Это была мысль, которой Чимин дышал в тот момент. А теперь он здесь. Слушает монотонный топот ног и стук каблуков по отполированному до блеска полу, все еще чувствует горький привкус отвратительного кофе из автомата и очень сильно хочет выкурить три или четыре сигареты прямо сейчас – успокоить нервы. Но Чимин ничего не делает – только сидит на месте, нервно взъерошивая пальцами волосы, и покорно ждет, когда сможет забрать Юнги домой. Снова, как в тот раз. Три сломанных ребра, сотрясение мозга, ушибы – как приз в финальной игре, как товар по акции «Вторая единица бесплатно». Как все то, что сегодня очень сильно подкосило Мин Юнги – сильнее, чем прежде. И тем самым подкосило Чимина. Его не было рядом, он ничего не мог сделать – и наверное, так правильно, так нужно было, так распорядилась судьба. Да вот только Чимин в судьбу не верит, да и понятие правильности у него своеобразное, весьма размытое – он еще ни разу не смог определить для себя его четкие рамки. Телефон разряжен до десяти процентов, этого хватит максимум на семь минут, поэтому Чимин решает написать длинную смску для человека, который ждет, который должен будет прочитать. Сверля взглядом сначала пустое окно для ввода текста, затем – какой-то постер о первой помощи на стене напротив, Чимин нервно вздыхает и набирает первую фразу. Скептически прокручивает в голове – и стирает. Набирает снова. Он не думал, что будет так сложно. Когда сообщение наконец отправлено, зарядки на мобильнике остается четыре процента. Чимин с нервным вздохом прячет телефон в карман и продолжает ждать – пять минут, десять, пятнадцать. Примерно на двадцать седьмой минуте счета мама Юнги наконец выходит из палаты, тихо прикрывая за собой дверь и смотря куда-то под ноги Чимину невидящим взглядом. – Позаботься о нем, ладно? – тихим, немного охрипшим голосом просит она, когда медленно опускается на соседнее место, продолжая сверлить взглядом одну точку на полу. – Он слабый сейчас, глупый. Сказал, что только тебе может доверять, – она тихо прокашливается. – Мне снова нужно уехать домой, работа не будет ждать. Вы друзья – Юнги так говорит. Так что я хочу, чтобы именно ты немного присмотрел за ним. Пообещаешь? Чимин теряется, игнорируя то, что на почти полностью разряженный мобильник приходит уведомление о сообщении. – Хорошо, – нервно сглатывая, отвечает он. Слова противным комом застревают в горле. – Я… обещаю. Обещать тоже надо уметь. Зачастую обещания оказываются пустыми и не значат совсем ничего. А иногда, в очень редких, даже единичных случаях, простое «Обещаю» может стать последней надеждой человека. Чимин не знает, как прозвучало его «Обещаю» – искренне или как дешевая подделка, но он точно знает, что вложил в это слово. Наверное, знает. Примерно через двадцать минут Юнги меняют повязки на ребрах и некоторых ушибах, выписывают огромное количество лекарств, а Чимину говорят, что он может приехать за ним завтра утром. Больше не придется лгать, как в прошлый раз – теперь мама Юнги дала письменное разрешение на то, чтобы Чимин смог забрать Юнги из больницы, когда сам решит. Чимин чувствует, как эта ответственность и доверие тяжестью, непосильной ношей опускаются на его плечи, но все равно молча и смиренно выслушивает все указания врача; затем бросает последний, полный сожаления взгляд на сонного Юнги и уходит, тихо обещая, что обязательно вернется утром. Чимин не знает, откуда Хосок так быстро все узнает, но он звонит сразу, стоит только Чимину сесть в машину и немного отъехать от больницы. Едва Чимин берет трубку, как слышит хриплый и какой-то очень жесткий, не свойственный Хосоку голос: – Я только что звонил Юнги – он настолько обессиленный, что ему с трудом дается каждое слово, – Хосок говорит так, как будто Чимин сам не осведомлен о состоянии Юнги. Но он прекрасно все знает. – Если ты как-то причастен к случившемуся, то я обязательно узнаю. И, клянусь тебе, ты так просто не отделаешься. Потому что… Дальше Чимин не слушает, раздраженно сбрасывая вызов и сворачивая на узкую улочку со знакомыми высотками. Хосок звонит еще раз, затем еще один – но Чимин упорно игнорирует это, думая только о том, что он определенно слишком надоедливый. А еще уж больно переживает о состоянии Юнги, даже звонит ему… разве они когда-то были друзьями? Плевать – если и были, то теперь Мин Юнги совсем другой. Он сам сказал собственной матери, что из всех своих знакомых никому кроме Чимина не доверяет – мысль об этом заставляет Чимина чувствовать некое удовлетворение, хоть и смешанное с неприятным послевкусием от всего произошедшего. А еще от того, что все те скрытые от чужих глаз видео на ноутбуке Юнги – действительно нечто более ужасное, чем какое-то порно.

.

Библиотечные книги, которые пылились в нижней тумбочке письменного стола еще с первого курса, оказываются действительно интересными. Ну или просто Юнги слишком скучно днями лежать в кровати, постоянно смотря в потолок, кроме того времени, когда он спит. Учебный материал – все лучше, чем исторические дорамы на ноутбуке. Но «Токкэби» Юнги все равно пересмотрел. Яркие и теплые, какие-то уж совсем летние лучи солнца проникают в окно спальни, пока Юнги в очередной раз листает один из учебников, делая закладки и пометки карандашом на определенных страницах. Чимин уехал на пары, но обещал вернуться раньше; в квартире царит звенящая, даже немного жуткая тишина. Юнги не чувствует страха, пока солнце не касается горизонта. Он несколько раз поднимается с кровати, чтобы перекусить, затем помыть руки, а еще – чтобы перетащить ноутбук из гостиной в спальню. От сильной, острой боли в ребрах больно даже дышать, но Юнги терпит, потому что знает – деваться ему некуда. Каждую минуту он пытается всячески себя отвлекать – длинными параграфами учебников, выученными наизусть фильмами на ноутбуке, бессмысленным пролистыванием старых контактов в телефоне, но мысли все равно возвращаются ко вчерашнему дню. Юнги начинает тошнить, когда он вспоминает привкус крови и мокрого асфальта на своих губах. Мысли отматываются еще дальше в прошлое, и процесс начинает казаться необратимым в тот момент, когда Юнги вновь натыкается на одну из запрятанных папок на ноутбуке – ту самую, которую он уже очень давно не открывал, но удалять все равно не решается. Такое ощущение, что все эти видео, на превью которых он смотрит сейчас, тонкой ниточкой связывают его с прошлым; что они и есть его прошлое. И Юнги противно от мысли о том, что у него действительно было такое прошлое. Он выпивает свои таблетки в шесть вечера и примерно в это же время осознает, что Чимин должен был вернуться еще два или три часа назад. Юнги звонит ему один раз, спустя пять или семь минут – второй, но Чимин не отвечает, а после телефон и вовсе оказывается выключенным. Не то чтобы Юнги особо переживает, но за окном скоро начнут сгущаться сумерки, солнце приблизилось к горизонту, почти соприкасаясь с ним, и… о господи, если Чимин не вернется прямо сейчас, Юнги просто спрячется под одеяло как маленький ребенок и будет дрожать всем телом, попутно вспоминая все молитвы, которые знает. Потому что всего секунду назад Юнги показалось, что он слышал тихий женский голос из коридора. Еще через час Юнги приходится подняться с кровати, чтобы включить во всем доме свет и телевизор в гостиной – создать иллюзию того, что Чимин уже вернулся и привычно коротает вечер под тихий шум вечернего выпуска новостей, не смея тревожить Юнги. Как будто они не больше, чем просто соседи – хотя, на самом деле, так оно и есть. Юнги возвращается в кровать и поднимает подушку выше, опираясь на нее и обнимая руками худые содранные коленки. Ноутбук, стоящий рядом, переходит в спящий режим. Звенящую тишину не вымещает даже звук назойливой рекламы из телевизора, даже шум машин с улицы – Юнги специально открыл окно, чтобы слышать его. Он не отрывает пристального взгляда от стоящих на прикроватной тумбочке часов, считая каждую секунду. Случайно сдирает корочку засохшей крови с раны на ноге – приходится идти в ванную за ватой и перекисью, затем еще раз, чтобы выбросить комки окрашенной алым ваты и вымыть руки, стараясь не смотреть на свое отражение. Юнги бесцельно шастает из спальни в ванную, пока ближе к девяти вечера из прихожей не раздается звук открывающейся двери. Юнги подрывается на кровати быстро, как ужаленный, но тут же одергивает себя, оставаясь на месте. Он сверлит приоткрытую дверь комнаты безразличным, но очень пристальным взглядом, ожидая, когда Чимин заглянет к нему. Но этого не происходит ни через пять минут, ни через пятнадцать. Тогда Юнги нервно вздыхает, встает с кровати и, едва слышно шаркая босыми ногами по паркету, выходит в коридор. Заходит в гостиную, но Чимина там нет – только его рюкзак, лежащий на полу возле дивана. Юнги находит Чимина на кухне, он курит в приоткрытое окно и даже со спины выглядит каким-то нервным. – Привет, – тихо произносит Юнги с самого порога, и Чимин резко оборачивается, обеспокоенно смотря на него. – Ты… почему так поздно? – Мне отчитаться? – с абсолютным безразличием во взгляде спрашивает Чимин. – Мы вроде не парочка, чтобы я тебе о каждом своем шаге докладывал. Юнги открывает рот, но тут же закрывает его снова. Грубо. Неоправданно, холодно, резко – очень и очень грубо. Юнги просто переживал, а Чимин только что будто дал ему сильную пощечину своими словами. С чего вдруг он так резко изменился? Спустя примерно десять минут, когда Юнги снова сидит на своей кровати, закутавшись в одеяло, Чимин приходит и неуверенно садится рядом – от него резко пахнет сигаретным дымом, но Юнги почему-то думает о том, что это лишь забивает запах алкоголя. – Прости, – вздыхает Чимин, устало проводя рукой по волосам. – Ты как? Юнги какое-то время бездумно смотрит ему прямо в глаза, привыкая к резкому запаху сигарет. Окно по-прежнему открыто – может, быстро выветрится. – Мне… дышать больно, – Юнги поджимает губы, опуская взгляд. Он не виноват, если вдруг выглядит жалко – он попросту не намерен вызвать жалость к себе. – А еще я снова слышал голоса из коридора, пока тебя не было. – Они что-то говорили? – Чимин спрашивает так, как будто действительно понимает его. Юнги цепляется взглядом за еще один маленький синяк на сгибе его руки – чуть ниже предыдущего и не такой темный. – Я не расслышал, – качает головой Юнги, не отводя взгляда от синяка, а затем неуверенно указывая на него пальцем. – А это… В этот самый момент Чимин вдруг подвигается ближе и крепко обнимает его, но тут же ослабляет хватку, когда Юнги тихо стонет от резкой боли – три сломанных ребра это все-таки не шутки. – Прости, – тихо шепчет Чимин, теперь едва ощутимо обвивая руки вокруг его талии и утыкаясь лицом в шею. Юнги не знает, куда ему деваться и что говорить. – Я… переживаю за тебя. – И именно поэтому пытаешься сломать мне и четвертое ребро? – тихо усмехается Юнги, но усмешка тут же отдается резкой болью. Чимин медленно отстраняется, а Юнги теряется, забывая, о чем хотел спросить еще минуту назад. «Но это пустяки», – думает он, когда переплетает их с Чимином пальцы на помятых простынях и чувствует себя немного увереннее, чем прежде. Юнги точно знает, что не один теперь, когда солнце давно коснулось горизонта и спряталось за ним, – и от этого намного спокойнее. Чимин не улыбается, но и не убирает руку, когда пристально смотрит ему прямо в глаза. Юнги не чувствует себя слишком нервно хотя бы потому, что из открытого окна все еще доносится уличный шум, перебивающий тишину, – да и с чего ему вдруг волноваться, ничего ведь такого не происходит. Юнги спокойнее, когда Чимин рядом, а Чимину быть рядом нравится. Вот так просто. – Ты помнишь… – неуверенно начинает Юнги, опуская взгляд. – Помнишь о той папке на моем ноутбуке? Ты еще подумал, что в ней порно, – дождавшись утвердительного кивка от Чимина, он тихо прокашливается, упорно игнорируя сильную боль в грудной клетке. – На самом деле, в той папке кое-что, что действительно стоит прятать от людей. Понимаешь? Чимин хмурится на какое-то мгновение, а затем утвердительно кивает, тихо шмыгая носом. – У всех нас есть свои шрамы, – пожимает плечами он, немного крепче сжимая руку Юнги. – Если ты захочешь мне рассказать о своих, я всегда буду готов послушать. – Я хочу, – не медля отвечает Юнги. – Но говорить можно бесконечно и не по существу, так что мне проще просто тебе показать. Ты ведь не против? Чимин отрицательно качает головой, и Юнги приходится сквозь призрачное нежелание отпустить его руку и потянуться к ноутбуку, пододвигая его ближе. Он открывает ту самую папку, которую, честно, ненавидит больше, чем что-либо и кого-либо, и неуверенно, колеблясь, смотрит на значок самого первого видео. Он решает начать с хороших моментов. – Только… пообещай мне одну вещь, – нервно покусывая губу, просит Юнги. – Как бы глупо это ни звучало для тебя после, просто… не делай поспешных выводов обо мне, ладно? Чимин, ни секунды не медля, кивает. Первое видео длится четыре минуты и начинается с улыбчивой девушки с ярко-красными волосами. Она идет впереди и звонко смеется, постоянно оборачиваясь и смотря в камеру. Все происходит в парке – цветущем, залитом солнцем, рядом с прудом. Мощеная дорожка ведет куда-то вниз, и в определенный момент девушка останавливается, оборачиваясь к камере и обаятельно улыбаясь. – Как насчет уехать в столицу после выпускного? – предлагает она и тут же смеется, как будто после удачной шутки. – Купим там какой-нибудь большой дом, будем учиться в престижном университете, заведем собаку… я хочу хаски! Камера немного трясется, а спустя примерно минуту звучит голос Юнги: – Ты слишком предусмотрительная, – в его голосе отчетливо слышится улыбка. – Обязательно уедем – не думаю, что смогу оставаться здесь слишком долго. Девушка снова смеется, и на этом видео обрывается, а на дисплее высвечивается значок повтора. Юнги дрожащими пальцами сворачивает окно и тысячу раз за минуту думает о том, что включать это сейчас было действительно плохой идеей. Но в папке есть еще несколько видео, и все они рассортированы от лучшего к худшему – так Юнги разложил их, строго по повышению отвратительности содержания. Последнего видео он боится так сильно, как никогда и ничего в своей жизни не боялся. – Я хочу посмотреть это, – Чимин решительно тыкает пальцем прямо на него, как будто уже знает о содержимом. Это Юнги немного пугает. Нет, это очень сильно его пугает. – На превью та самая девушка. Как ее зовут? – Човон, – проглатывая ком в горле, отвечает Юнги. – Она твоя девушка? – Нет. – Она была твоей девушкой? – Не совсем так, – по-прежнему отрицает Юнги и, понимая, что не выдержит больше вопросов, просто открывает последнее видео. На нем Човон, до жути бледная, с темными синяками под глазами и немного опухшей губой, смотрит в камеру настолько остекленевшим и холодным взглядом, что даже страшно становится – видеть, что от улыбчивой и жизнерадостной девушки с первого видео не осталось ни следа. Комната, в которой она сидит, больше похожа на тюремную камеру – грязные, ободранные в некоторых местах обои, никакой мебели, кроме опрокинутого деревянного стула на фоне. Човон, похоже, сидит прямо на полу, поставив камеру на подоконник – много яркого света из окна разливается по комнате. Девушка заправляет за ухо прядку спутанных волос, которые теперь выкрашены в черный, и судорожно вздыхает. – Это видео я записываю как обращение к моему старшему брату, Ким Намджуну, – дрожащим голосом начинает она. – Оппа, если ты смотришь это, то знай – они меня знатно потрепали. Я знаю, кого ты обвинишь в первую очередь, когда узнаешь, где я пряталась эти последние дни, разбив свой телефон и попросив камеру у подруги – к слову, мне пришлось очень сильно постараться тогда, чтобы не выглядеть такой полумертвой, какая я есть сейчас, – она тихо усмехается. – Так вот, я хочу попросить тебя не делать глупостей. Мин Юнги определенно стал самым прекрасным человеком из всех, кого я когда-либо встречала. Это было нечто меньшее, чем любовь, и в то же время определенно большее, чем самая сильная и крепкая дружба в мире, если таковая существует. Я знаю, что провинилась, и он знает тоже. Он меня не простил, и я бы себя не простила тоже, – Човон на мгновение замолкает, смаргивая слезы, собирающиеся в уголках глаз. – Все те ужасные вещи, которые творили его друзья, пока он записывал это на камеру, – это не его вина. Он был не в себе, был зол, а еще наверняка под чем-то более сильным, чем та противная травка Минхека. К слову, о нем… если он еще не загнулся сам, ты можешь устроить ему сладкую жизнь, братец, – Човон устало улыбается, но по ее щеке медленно скатывается одинокая слеза. – Сделай то, что не смогла сделать я. Но не трогай Юнги – это моя последняя просьба. Она замолкает и какое-то время невидящим взглядом смотрит в камеру. По ее щекам продолжают течь слезы. В определенный момент Човон словно приходит в себя и быстро вытирает слезы тыльной стороной ладони, а затем тянется рукой к камере, напоследок устало, измученно, но очень искренне улыбаясь. – Люблю тебя, – улыбка сменяется ледяным спокойствием. – И прощай.