yoongi's nightmares

#np: kodaline - talk

«я знаю, что с расстояния нескольких метров, на котором мы и находимся, пули попадут точно в цель. мои пули попадут в цель. твои пули попадут в цель». (с) лисбет

Семнадцать – это тот возраст, когда забываться позволено. Когда ты уже кажешься самому себе достаточно взрослым для важных решений и поступков, но в душе все еще остаешься ребенком, способным на нечто сумасшедшее, не подходящее под рамки зрелости. Именно в семнадцать Мин Юнги, как и многие подростки, подвергаясь влиянию общества, впервые занимается сексом, впервые пробует что-то крепче, чем пиво, а еще кокаин, и решает, что ему не нравится. Лучше скуривать по три, а то и по четыре косяка за вечер, но на следующее утро не чувствовать себя так, как будто по тебе проехался асфальтоукладчик. Травка помогает расслабиться, кокс – тоже, но лишь поначалу. Потом – хуже, когда не хватает денег на дозу и единственным желанием становится загнуться где-нибудь в грязной подворотне, лишь бы этой агонии не чувствовать. Юнги никогда этого не испытывал, но слышал об этом из рассказов своих друзей. Он понемногу вливается, становится частью этой серой монотонной массы, и со временем ему даже как-то плевать, что совершеннолетие совсем скоро и пора бы подумать о будущем – Юнги часто прогуливает учебу, заваливаясь домой к Тэхену или теряясь где-нибудь на улицах города с Човон. К слову о последней: общаются они уже почти полгода, общаются ближе, чем просто друзья, но парой себя называть не смеют. Юнги не смеет. Ему нравится вот так, в этой блаженной недосказанности – когда Човон часто смеется над его шутками и засыпает на его плече, может поцеловать в щеку или взять за руку, но дальше это никогда не заходит, потому что Юнги не позволяет. Как бы приторно и тошнотворно это ни звучало, но он чувствует их ментальную связь, осознает и принимает ее – что они вдвоем, как самые-самые лучшие друзья в мире, поодиночке никуда. Не получится у них не видеться и не созваниваться дольше двух дней, не получится проводить меньше времени друг без друга, забыть имена, номера телефонов и другие контакты. Юнги думал, что не получится. А в один вечер он решает сделать Човон сюрприз, придя к ней без предупреждения, и уже на пересечении двух улиц возле знакомого маленького дома еще издалека видит, как Човон, поднявшись на носочки из-за низкого роста, целуется с кем-то, у кого ярко-розовые волосы – и понимать не надо, кто это. Човон говорит, что может объяснить, но Юнги не слушает – он даже не в ярости, потому что, возможно, слишком трезвый, а Човон даже не его девушка и не его собственность, чтобы он смел заявлять на нее какие-то права. Словом, Юнги остается абсолютно безразличным внешне, но лишь до тех пор, пока почти бессознательно пьяный Минхек не отлипает от Човон и не начинает громко смеяться и, неясно к кому обращаясь, повторять: «Круто мы с ним, да, детка? Правда круто?». – Объясни, – спокойно требует Юнги, пряча руки в карманы джинсов, и непонятно даже ему самому, что он в этот момент испытывает. Недоумение – точно. Разве что приправленное ледяной ненавистью к этим выжженным яркой краской волосам, к порванным джинсам и куртке, к содранным костяшкам и пустой стеклянной бутылке из-под соджу в правой руке. Юнги ненавидит все это. – Я объясню, – выкрикивает Човон прежде, чем Минхек успевает открыть рот. По-хозяйски схватив Юнги за рукав куртки, она отводит его на шесть шагов дальше. Юнги чувствует резкий запах алкоголя и сигарет, и ему становится противно – так пахнет ото всех его друзей, но от Човон – никогда. Это одна из мелочей, которая всегда выделяла ее среди остальных. – Слушай, мы решили развлечься немного. Взяли пива, посидели, покурили, потом Минхек меня поцеловал… – К черту, – перебивает ее Юнги. – Ты же зареклась с ним видеться, говорила, что ненавидишь, так что теперь поменялось? – Човон открывает рот, но Юнги продолжает: – И говори правду, потому что я очень не люблю, когда мне лгут. – Хочешь правду? Окей, – во взгляде Човон, привычно робком и нежном, появляются прежде не известные Юнги недобрые искорки. – Я полгода тебя терпела, Мин Юнги. Полгода ты плакался мне в плечо каждый раз, когда ловил кайф и тебе некому было рассказать, как у тебя все хуево. Полгода я думала, что что-то для тебя значу, полгода надеялась на большее, полгода шутки к черту… – она резко затыкается, закрывая рот ладонью. – Черт. Ее выворачивает прямо на чей-то газон, но Юнги становится совсем плевать, когда он подходит к шатающемуся на месте Минхеку, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Она мне правду не скажет, – нервы начинают сдавать. – Говори ты. – А ч-что тут говорить-то, – заикаясь, Минхек хмуро смотрит на пустую бутылку из-под соджу в своей руке. – Мы над тобой пошутили, Юнги. Хотя нет… пора бы начать называть вещи своими именами, – он пьяно улыбается. – Мы наебали тебя как последнего идиота. На самом деле, Човон сама захотела под тебя лечь, чтобы потом загрести себе добрую половину твоих денег… ты же богатенький у нас, да? – Ты лжешь, – дрожащим голосом обрывает его Юнги, слыша где-то на фоне хриплый и ожесточенный мат Човон. – Да ни черта, – больше не улыбаясь, качает головой Минхек. – Твоя девчуля все это время со мной спала и только жаловалась бесконечно, как ты ее достал. Не веришь, спроси сам, – он переводит расфокусированный взгляд куда-то за спину Юнги и снова улыбается. – Хотя не думаю, что она тебе сейчас ответит. Юнги становится совсем немного легче, когда он оставляет Минхека лежать на асфальте с разбитым лицом, а сам утаскивает почти не сопротивляющуюся Човон к ней в дом, усаживая на стул посреди гостиной и раскуривая найденный на кухне косяк. Давненько он не курил ничего, кроме сигарет, так что вставляет быстро и довольно сильно – хорошая трава, получается. Недалеко от косяка чудом обнаруживается бутылка соджу, и Юнги чуть ли не залпом выпивает почти половину, ничем не закусывая. На немного подкашивающихся ногах Юнги возвращается в гостиную, где пьяная и изнеможенная Човон сидит на стуле и как-то безумно смотрит в одну точку перед собой; на ее губах – размазанная помада вперемешку с кровью. Тоже свое получила – и Юнги даже не жалеет. – Улыбнись, солнце, – Юнги ухмыляется, когда, достав из кармана мобильник, открывает камеру и делает несколько снимков, а затем переходит в режим видео и нажимает на значок записи. – Может, тебе есть что сказать, раз я теперь все знаю о твоих паскудных и неудавшихся планах? – Пошел к черту, – тихо шепчет Човон и, когда Юнги произносит надрывное «Громче», повторяет: – Пошел к черту, Мин Юнги, – тверже и ожесточеннее. И получает пощечину. Бутылка из-под соджу пустая, когда Юнги связывает запястья Човон рукавами ее собственной кофты и продолжает баловаться с камерой, кругами расхаживая по комнате и чувствуя себя режиссером высококлассного кино. Только это – фильм, в котором не происходит ничего хорошего. Да и, по сути, ничего не происходит. Скудная дешевая мебель расплывается перед глазами в блеклом освещении, когда Юнги пьяно улыбается и перестает считать собственные шаги, начиная перечислять все известные ему оскорбления. – Шлюха, блядь, шалава, потаскуха… – Мой брат от тебя живого места не оставит, – Човон не в том положении, чтобы угрожать, но она угрожает – и это удивляет Юнги. – Клянусь, я ему о тебе такого расскажу, что его единственной целью станет твоя смерть. Эти слова почему-то врезались в память Юнги прочно и надолго. «Его единственной целью станет твоя смерть». – У меня тоже есть чем тебя шантажировать, – напоминает Юнги и ухмыляется, вертя мобильником перед лицом Човон. Юнги часто любил снимать на видео ее, безбожно пьяную, ее накуренную, ее, ровняющую дорожки кокаина на столе, ее в одном нижнем белье на вечерней улице, когда кокаина оказалось слишком много. Судя по рассказам, ее брат и ее может прикончить, если все это увидит. Несколькими днями позже Юнги подключает к происходящему всю свою компанию, и поначалу все начинается с простых, типичных шуток вроде мышей в шкафчике, но лишь до тех пор, пока Юнги не осознает, что порог этого возраста он давно переступил. Потом Човон жалуется их директору, что одна из девочек пыталась утопить ее в раковине после уроков, но ей не верят и отправляют к психологу – ему она рассказывает, что боится слежки и записок с угрозами, которые кто-то подкидывает ей в рюкзак и карманы куртки. В выпускном классе Човон сидит на таблетках и оборачивается по восемь раз, просто пройдясь по коридору, – Юнги считает. Потом она переходит на домашнее обучение, и Юнги уже уверен на все сто процентов – у нее давно начали сдавать нервы. Примерно в это же время пути всех друзей Юнги как-то резко начинают расходиться, и их компания понемногу трещит по швам – но Юнги почему-то не жалеет, ведь никто из всех этих людей не был к нему достаточно близок, чтобы знать его настоящего. Так что вскоре он снова остается один, как в самом начале. А в канун выпускных экзаменов Юнги впервые звонят с угрозами. Он почти сразу узнает, что звонит брат Човон – по его интонации, по тому, как он с ним разговаривает; Юнги именно таким и представлял его голос, его манеру общения. И Юнги действительно пугается, но лишь ненадолго, мужественно выслушивая, как его обещают найти и закопать так глубоко, что никто и никогда не сможет найти. – Ваша сестра получила свое, – спокойно отвечает он, одной рукой пытаясь нащупать в кармане джинсов пачку сигарет. – Больше я ее трогать не буду. – Не думай, что отделаешься так просто. Она теперь сидит на нейролептиках, пугается каждого шороха, дни и ночи проводит у врача, и все из-за тебя, – голос звучит спокойно и монотонно, но так твердо и уверенно, что Юнги чувствует холод, пробежавший по спине. – Попытаешься спрятаться – я тебя найду. Уедешь в другой город – я уеду за тобой. Я не успокоюсь, пока не узнаю о твоей смерти, Мин Юнги, – короткая пауза и тихая усмешка. – До скорого. И не то чтобы Юнги услышанное задевает, но первые несколько ночей он действительно не может сомкнуть глаз; один раз мама спрашивает, почему он такой побледневший и словно не в себе – тогда Юнги отмахивается, спихивая все на экзамены. Глубже копать он не решается – звонки не продолжаются, от Човон он больше ничего не слышит; и спокойнее становится лишь ненадолго, просто от мысли о том, что потаскуха и воровка получила по заслугам. Юнги убеждает себя, что все хорошо, копит деньги на билет в столицу и на обучение и в определенный момент решает, что неплохо было бы неделю посидеть на успокоительном. За день до вылета в Сеул Юнги узнает, что Човон покончила с собой, сбросившись с крыши какой-то недостроенной многоэтажки. В тот же день он напивается до беспамятства и чудом не умирает, а на следующий – успешно пропускает свой рейс. Дальше все как в тумане – он дает показания следователю, который обходит всех друзей и близких знакомых Човон, затем узнает, что вода с лимоном никак не помогает при похмелье, и напивается снова. Дерется с кем-то в переулке возле забитого ночного клуба, впервые возвращается домой на рассвете и весь в синяках и ранах, чудом не будит маму и учится сам себя перевязывать. В материалах дела оказывается записанное Човон на видео предсмертное послание, и Юнги заучивает его от начала и до конца, по-прежнему предпринимая любые ничтожные попытки оправдать себя. Самоубийства никогда не расследуются слишком долго, так что в итоге все списывают на психическое расстройство (говорят, наследственное) и закрывают дело. Юнги продолжает каждую ночь проклинать свое прошлое, пытается забыть его, утопить в бутылках с соджу, но все катится к черту до тех пор, пока он не переезжает в Сеул после смерти отца, что становится ударом железной палкой по его ногам – они подкашиваются, и Юнги падает на колени; падает и не видит ни единой причины подняться и идти. В Сеуле становится проще. Особенно когда бесконечная волокита с документами для университета настолько затягивает Юнги, что иногда он забывает спать. Он погружается в учебу, почти сразу демонстрирует отменные успехи в области журналистики, которая, как он уверен, никогда ему не понадобится – эдакое халтурное образование, которое при желании может получить любой идиот. Но Юнги нравится. Правда, часто он вспоминает тот самый звонок с угрозами, который уже столько времени не дает ему покоя, а еще слова Човон. «Его единственной целью станет твоя смерть». «Попытаешься спрятаться – я тебя найду. Уедешь в другой город – я уеду за тобой». А что, если правда найдет? А что, если правда уехал? Юнги изредка оборачивается на улицах и в коридорах университета, но не видит никого, кто мог бы выглядеть слишком подозрительно или следить за ним – и становится легче. И Юнги меняется. Пытается меняться. И даже не подозревает, что через какой-то ничтожный год прошлое снова настигнет его.

.

Юнги почти готов отпустить все прошедшее, когда ближе к полуночи Чимин засыпает на его коленях перед включенным ноутбуком, и Юнги боится даже дышать, чтобы его не разбудить. Подобные ощущения для него в новинку, руки немного дрожат, и Юнги не знает, чего он хочет больше – спихнуть Чимина с себя или зарыться пальцами в его крашеные светлые волосы и сидеть так, прислушиваясь к его дыханию, смешанному с уличным шумом из окна. Ночь обещает быть бессонной. Так Юнги решает, когда Чимин просыпается всего спустя десять минут и, потирая глаза, говорит, что соскучился по нему за сегодняшний день. Юнги соскучился тоже – но он молчит. Чимин ненадолго скрывается за дверью, ведущей в коридор, а затем возвращается обратно в комнату в своей мешковатой толстовке и с тарелкой тостов с джемом в руке. Неприятные ассоциации быстро дают о себе знать, и Юнги нервно закусывает губу, но лишь до тих пор, пока Чимин не улыбается, забираясь на кровать рядом с ним и ставя тарелку рядом. – Сходил в магазин, пока ты был в больнице, – отвечает на безмолвный вопрос он, на миг переставая улыбаться. Затем берет с тарелки один тост и, прежде чем укусить, поднимает на Юнги неуверенный взгляд. – Тебе нужно отвлечься. Может, фильм посмотрим? – Тебе этого ужастика не хватило, который я тебе показывал полчаса назад? – голос Юнги немного дрожит, он старается не переводить взгляд на свое отражение в оконном стекле. – Ты сказал мне про шрамы – я показал тебе свои. И ты никак не отреагируешь? Чимин пожимает плечами, надкусывая маленький кусочек тоста. На его губах остается капля джема. – Ты напортачил, я не отрицаю, – в этот момент Юнги хочется громко закричать: «Из-за меня погиб человек, какое, к черту, напортачил?». – Но это все – твое прошлое. Тебе нужно научиться если не отпускать, то хотя бы забывать его временами. Как сейчас. Чимин прерывает зрительный контакт и тянется рукой к прикроватной тумбочке, выключая свет. Теперь комнату освещает только лампа из коридора и экран ноутбука. – Давай найдем фильм, который мы еще не смотрели, – спокойно предлагает он, открывая нужную папку на рабочем столе, и в этот же момент Юнги резко поднимается с кровати. – Я сейчас вернусь, – выпаливает он и, дождавшись спокойного кивка, вылетает в коридор. Доходит до кухни, закрывает за собой дверь, опираясь на нее спиной. Рукой нащупывает выключатель, регулирует свет до минимальной яркости. Начинает открывать все тумбочки по очереди – сначала верхние, потом нижние, пока в дальнем углу одной из последних не находит нетронутую бутылку соджу. Юнги помнит, что она там – он купил ее еще до аварии. Там же и чистая, протертая до блеска стопка. Склонившись над столешницей, он выпивает один раз, второй, третий; легче не становится – только немного мутно перед глазами. Юнги готов ругаться вслух, и отпускает его только тогда, когда он чувствует знакомое приятное тепло, разливающееся по телу после выпитого алкоголя. Все плохие мысли резко улетучиваются, в голове становится пусто; почти опустевшую бутылку вместе со стопкой Юнги прячет обратно в тумбочку, а затем заглядывает в холодильник, находя там лимон. Съедает три опущенные в сахарницу дольки, глубоко вздыхает, не чувствуя боли в ребрах – выпитый алкоголь немного ее притупляет; затем находит на подоконнике пачку сигарет и зажигалку – наверное, Чимин оставил. Сделав несколько затяжек, Юнги выбрасывает тлеющую сигарету в окно и решает вернуться в спальню. Алкоголь – лучшее лекарство от всего навалившегося на него пиздеца. Юнги не понимает, как столько времени терпел каждый вечер в трезвом разуме, не выпивая даже стакана пива. – Все в порядке? – спрашивает Чимин, как только Юнги заходит в спальню и, едва не споткнувшись на пороге, немного прикрывает за собой дверь. Становится еще темнее, чем прежде – или, возможно, у Юнги просто так мутно перед глазами. – Угу, – кивает Юнги, забираясь обратно на кровать и садясь рядом с Чимином. Их плечи соприкасаются, и даже сквозь слои плотной одежды Юнги может чувствовать, насколько горячая у Чимина кожа. – Выбрал что-нибудь? – Артхаус? – предлагает Чимин, открывая вторую по счету ненавистную папку Юнги. Сам Юнги недовольно стонет. – А что, у тебя есть идеи получше? – Порно? – без тени смущения предлагает Юнги и тихо посмеивается, но тут же затыкается, чувствуя слабую боль в ребрах. – Ладно. Давай просто поговорим. – О чем, например? – интересуется Чимин, поворачиваясь к Юнги лицом. Юнги пожимает плечами. – Есть еще какие-то истории из прошлого? Юнги отрицательно качает головой. – Сейчас предпочитаю истории из настоящего, – спокойно отвечает он. – Сейчас – это когда? – неуверенно спрашивает Чимин. «Когда я настолько пьяный, что не могу сфокусировать на тебе взгляд». – У тебя… – вместо ответа Юнги медленно выдыхает и наклоняется ближе, аккуратно проводя большим пальцем по пухлой нижней губе Чимина и вытирая маленькую каплю джема. – Так лучше. Юнги видит, что Чимин нервно сглатывает и поднимает взгляд, когда он опускает палец на его подбородок и немного пьяно улыбается. Сфокусировать взгляд по-прежнему не получается, голова болит и немного кружится, в висках гулко стучит сердце; Юнги чувствует себя не так паршиво, как в то время, когда он трезв, и пока действие выпитого соджу не сходит на нет, он готов на безумные поступки, лишь бы отпустить прочь как можно больше болезненных, изнуряющих мыслей. Как сейчас. Губы у Чимина сладкие. Может, из-за джема, который определенно был вишневым, а может, из-за того, что они такие сами по себе. В любом случае Юнги забывается, когда проводит по ним языком и немного прикусывает нижнюю, оттягивая ее и слыша, как Чимин выдыхает громче и судорожнее, чем до этого. Горечь во рту от выпитого соджу сменяется этой приторной сладостью, которой Юнги не может насытиться, во второй раз целуя настойчивее и сминая пальцами толстовку Чимина. Когда Чимин почти падает на спину под таким сильным напором, то резко отстраняется, упираясь ладонями в живот Юнги. – Погоди, – он дышит громко и сбивчиво, как после длительной пробежки, а Юнги себе такой роскоши позволить не может – ребра снова начинают болеть. – Ты в порядке вообще? – Я уже говорил, что да, – немного раздраженно отвечает Юнги и пытается поцеловать его снова, но руки Чимина на практике оказываются сильнее, чем кажутся со стороны. Юнги сегодня позволил себе вспомнить прошлое, после чего безбожно напился, заглушая тем самым и физическую, и моральную боль, и теперь сходит с ума от пока что легкой тошноты и мучительного стояка, потому что мыслями о губах Чимина, о его бледной коже и красивой шее Юнги часто забивал себе голову по ночам, когда не мог уснуть. – Перестань. – Хен… – Чимин снова вздыхает и слушается, убирая руки и откидывая голову назад. Юнги самозабвенно припадает губами к его шее, оттягивая в сторону ворот толстовки и не обращая внимания на треск швов. – Я беспокоюсь о твоем состоянии, хен. «А я беспокоюсь о том, что могу перебрать и не проснуться завтра, потому что я запил свои таблетки алкоголем, а еще вспомнил, что где-то в письменном столе прячу пакетик с травкой. Ты – единственный человек, которому я доверяю и с которым не боюсь вместе уснуть, а еще у меня секса не было почти полгода, и твоя кожа пахнет так, что я почти готов сдаться». «Не беспокойся, я и так одной ногой в могиле». – Забей, – тихо выдыхает Юнги, оставляя засос возле ключицы. И Юнги думает, что Чимин действительно его послушал, но лишь до тех пор, пока его руки не упираются в плечи Юнги. Снова. Когда Юнги поднимает взгляд, Чимин смотрит на него нерешительно и робко, как-то совсем по-ребячески. – Не могу, – выдыхает он, мимолетно облизывая губы, которые Юнги еще несколько минут назад кусал, и эти слова становятся пулей в висок. – Пока тебе так паршиво, не могу. Может, это твои лекарства так действуют, что ты сейчас не против трахнуть первого встречного, но лучше бы тебе умерить пыл. Чимин выпаливает это быстро и резко, и каждое слово становится сильным ударом под дых, так что Юнги резко отстраняется, отодвигаясь к самому изголовью кровати и упираясь в него спиной, обхватывая колени руками. Всего секунду назад ему показалось, что он услышал топот чьих-то шагов в коридоре. – Только… – сглатывая болезненный ком в горле, хриплым шепотом просит он. – Останься сегодня со мной ладно? Я боюсь… один. Чимин безмолвно кивает, приподнимается, закрывая ноутбук и отставляя его на прикроватную тумбочку, а затем пытается расправить помятое одеяло, но все тщетно. После он на пару минут скрывается в ванной, а когда возвращается, то Юнги уже почти проваливается в сон, опустившись на подушку и укрывшись одеялом только до пояса. Из-за внезапно накатившей после опьянения сонливости Юнги не замечает того, что прежде чем уснуть, Чимин достает свой мобильник, намереваясь отправить на очень важный номер короткое сообщение: «Похоже, что я умываю руки».