yoongi's nightmares

the erised - pray #np

«мало ли кто приезжает к тебе в ночи, стаскивает через голову кожуру, доверяет тебе костяные зёрнышки, сок и мякоть мало ли кто прогрызает камни и кирпичи, ходит под броней сквозь стужу или жару, чтоб с тобой подыхать от неловкости, выть и плакать мало ли кто лежит у тебя на локте, у подлеца, и не может вымолвить ничего, и разводит слякоть посреди постели, по обе стороны от лица». (с) вера полозкова

Человеку, привыкшему молчать, общение кажется дикостью. Человеку, привыкшему к одиночеству, проще никого к себе не подпускать, чем хотя бы попытаться разрушить свои принципы. Всегда трудно отказываться от того, к чему ты привык, что давно считается для тебя правильным. Вот и Чимину трудно. Трудно просыпаться утром и видеть лицо Юнги в нескольких сантиметрах от собственного, трудно вспоминать ушедшую ночь и то, как он медленно проваливался в сон, чувствуя себя едва ли не самым счастливым человеком в мире, трудно думать о том, что груз ответственности на его плечах стал тяжелее и его теперь не сбросить просто так. Последнюю сигарету, очевидно, вчера выкурил Юнги, так что Чимин выбрасывает пустую пачку и принимается обыскивать кухонные тумбочки на предмет банки с кофе; кофе, как оказалось, закончился тоже, зато Чимин находит полупустую бутылку соджу, придирчиво рассматривает ее, откручивает крышку и морщится от резкого запаха – он никогда не любил эту дрянь. Чимин мысленно возвращается к ночи – Юнги ненадолго исчез на кухне, а затем вернулся каким-то совсем другим, более смелым и развязным. Чимин еще ночью почувствовал, что от него немного пахло чем-то спиртным, но подумал, что это из-за того, что незадолго до его возвращения Юнги обрабатывал разбитую бровь и ссадины на шее и ключицах. Но теперь Чимин не исключает того, что Юнги мог выпить – однако это не его дело; и вообще, будь Чимин в той же ситуации, что и Юнги, – напивался бы каждый день до потери рассудка. – Что-то ищешь? – раздается хриплый голос за спиной, и Чимин едва ли не роняет бутылку. У Юнги немного сонный взгляд и маленький пластырь на разбитой брови. В домашней пижаме и со взъерошенными волосами он выглядит таким беззащитным и робким, что Чимину невольно хочется его обнять – но он сдерживается, пряча бутылку обратно и закрывая тумбочку. – Закусил хоть? – безразлично спрашивает он, хотя внутри все равно что-то едва ощутимо подрагивает. Когда Юнги не отвечает, Чимин немного нервно пожимает плечами. – Знаешь, надо мной много раз в жизни подшучивали, но… – Я был трезв, – раздается где-то совсем близко, и Чимин вздрагивает, резко оборачиваясь и видя, что Юнги стоит всего в одном ничтожном шаге от него и продолжает смотреть спокойно и твердо, совершенно безэмоционально. – Ага, и именно поэтому целовал меня. – Если не веришь, могу повторить сейчас, – у Юнги в голосе – ничего. Тупая пустота, как будто он прямо сейчас читает какой-то заученный наизусть текст, к которому не проявляет ни малейшего интереса. Правда, спустя несколько секунд он смотрит на Чимина выжидающе, делая полшага вперед. – Нет, – спокойно отвечает Чимин и аккуратно отталкивает его, отходя в сторону и направляясь прочь из кухни. Юнги беззвучной тенью появляется в дверях гостиной как раз тогда, когда Чимин пытается привести разложенную на диване постель в божеский вид и ногой раздраженно отпихивает в сторону рюкзак. Чимин с самого утра как на иголках – возможно, потому, что уснул в одной постели с Юнги, а может, потому, что на свое ночное сообщение он до сих пор не получил ответа. И это заставляет его, словно параноика, нервно расхаживать по квартире и каждые пять минут поглядывать на экран мобильника. – Поговорить не хочешь? – по-прежнему с ледяным спокойствием спрашивает Юнги, и Чимин снова вздрагивает от этого его голоса. – Нет, – отвечает Чимин, поднимая упавшую на пол подушку. – Как ты себя чувствуешь? – Так, как будто хочу выйти из дома, – Юнги едва слышно вздыхает. – Но в последний раз это плохо закончилось. Чимин мимолетно усмехается, но тут же затыкается, цепляясь взглядом за свое отражение в маленьком зеркале, лежащем на кофейном столике. Взъерошенные волосы, уставший взгляд, до сих пор немного покрасневшие губы… он уже и не помнит, когда в последний раз ему нравилось то, что он видит в зеркале. – Я могу погулять за двоих, – предлагает Чимин, находя на спинке стула чистую футболку. – Уходишь? Чимин медлит какое-то время, а затем оборачивается и кивает. – Есть одно дело, – он растерянно бродит взглядом где-то под ногами Юнги, только чтобы не поднимать голову и не смотреть ему в глаза, потому что сейчас это сродни пытке. – Постараюсь недолго, но если снова буду задерживаться… можешь звонить. Юнги смотрит на него как-то немного разочарованно, а затем лишь спокойно кивает, говоря, что пойдет еще поспит, и в этот самый момент Чимину хочется его догнать, схватить за ворот пижамной кофты, развернуть к себе, крепко-крепко обнять и нашептывать как мантру ничтожное и по сути бессмысленное: «Прости». Но ему не за что извиняться. Так он решил. Так ему сказали.

.

Спускать все унаследованные деньги на алкоголь и наркотики давно стало привычкой, поэтому Чимин ни капельки не жалеет, когда в очередной раз снимает со счета приличную сумму, распихивая деньги по карманам и направляясь в ближайший ночной клуб – напиться до беспамятства, потрахаться с кем-нибудь, перестать думать о том, что правильно и что нет, перестать бояться завтрашнего дня, перестать оборачиваться на улицах. За ним ведь даже никто не гонится. Соджу и правда дрянь редкостная, но в коктейлях можно потерпеть. Сладкие, до невозможного приторные – Чимин пробует их все, обжигая горло каждым глотком и оборачиваясь, чтобы осмотреть помещение. Все собравшиеся смешиваются перед глазами в одну монотонную кашу, музыка в голове звучит отдаленно, как будто Чимин двумя или тремя этажами выше, но уж точно не здесь. Он осматривает темные, постоянно движущиеся силуэты: девушки, парни – не суть важно; главное: найти кого-нибудь, кто пришел с той же целью, что и он. Чимин думает о том, что сейчас было бы неплохо, если бы рядом сидел Юнги, может быть, держал его за руку и смотрел своим спокойным, но одновременно полным обожания взглядом, от которого у Чимина напрочь сносит крышу. Обожание это безосновательное, Чимин не понимает, чем заслужил столько доверия, столько внимания к своей персоне, столько осторожности и услужливости от Мин Юнги – прежде холодного и жесткого, каким он его знает из смазанных видеозаписей почти трехгодичной давности на ноутбуке. Ширнуться получается не сразу – нужные люди появляются с опозданием, пока Чимин нервно хрустит костяшками за барной стойкой и почти злится, прося повторить бокал за бокалом и продолжая вытряхивать карманы; не вставляет совсем, примерно на третьем шоте он начинает воспринимать все выпитое не более крепким, чем апельсиновый сок или имбирное пиво, которое пьют еще в средней школе. Чимин злится, злится ощутимо, и отпускает его лишь тогда, когда, втерев остатки кокса в десны, он напрочь теряет счет времени. Закрывается в туалетной кабинке с какой-то девушкой, потом девушка сменяется каким-то парнем, и Чимин не запоминает ни лиц, ни имен – даже интонаций, с которыми те выстанывают его имя. Помещение клуба плывет перед глазами, когда Чимин теряется в приторном запахе алкоголя и громкой музыке, надеясь только на то, что прямо сейчас он наткнется на дверь, ведущую на улицу. Но этого не происходит, и натыкается он только на какого-то парня, чей кулак так некстати врезается в его лицо, и Чимин чувствует только привкус крови на разбитой губе. Всем, кто перебрал или ширнулся на раз больше, чем обычно, только и нужно найти, с кем бы подраться. Чимин в этих играх не участвует – он кое-как выбирается на улицу, сплевывает кровь вместе с горькой слюной на асфальт и впервые за вечер задумывается о том, как там Юнги. Все ли у него в порядке, не лежит ли он уже где-то под домом в луже собственной крови, ведь за все, что случается и будет случаться с Юнги, Чимин отныне неизменно будет винить себя – он упустил, он не доглядел. Он заслуживает всех этих ушибов, ссадин, побоев, отшибленного напрочь мозга и укоренившейся паранойи на почве поехавшей крыши – он, а не Юнги. Но Чимин в порядке. Если не учитывать того, что его может вот-вот вырвать на обочину, а еще все здания и люди кружатся перед глазами, он в порядке. Он специально не брал машину сегодня, зная, в каком состоянии будет возвращаться. Поэтому, за двадцать минут или полчаса кое-как доковыляв до знакомого дома, Чимин останавливается возле самого подъезда и запрокидывает голову, надеясь зацепиться взглядом за нужное окно. Перед глазами все плывет и двоится, но свет в комнате вроде бы не горит, и это немного пугает Чимина. Синяки от иглы на руках болят и ноют, но это приятная боль – Чимин от нее зависит и нуждается в ней. Уронив ключи два раза, Чимин все-таки открывает дверь и на ватных ногах добирается до лифта. Там он почти засыпает, но все же выходит на нужном этаже, останавливаясь возле двери в квартиру Юнги и думая о том, что сейчас перед ним предстанут две новые цели: попасть ключом в замочную скважину и сделать это максимально бесшумно, а затем проникнуть в ванную так, чтобы не разбудить Юнги, если вдруг он спит. План с треском проваливается: входная дверь хлопает слишком громко, какая-то статуэтка с полки в прихожей падает на пол и чудом не разбивается; сам Чимин, подпирая стену и параллельно пытаясь стянуть кеды, едва ли не падает, но все-таки удерживается на ногах, медленными и максимально бесшумными шагами добираясь до ванной. Он включает свет и запирает за собой дверь, съезжая по ней вниз и садясь на кафельный пол. Задирает рукав джинсовки, рассматривая синяки на сгибе локтя и думая о том, что в этот раз их точно придется чем-нибудь замазать – или просто начать носить одежду только с длинными рукавами. Он стягивает джинсовку полностью, с трудом поднимаясь на ноги и принимаясь расстегивать пояс штанов – из кармана выпадает несколько презервативов, и Чимин пьяно усмехается, поймав себя на мысли, что вечер мог бы пройти куда более продуктивно. Он сразу залазит под ледяной душ, но даже не чувствует холода, когда задерживает дыхание под струями воды и молится только, чтобы сильная головная боль как можно скорее прошла. Чимин не знает, сколько времени проводит так, но приходит в себя лишь от громкого стука в дверь, который заставляет его вздрогнуть и едва ли не упасть. Но даже после этого он все равно не трезвеет – ни капельки. Наркота будет действовать еще как минимум часов пять, и Чимин правда не знает, почему вернулся домой так рано да еще и с расчетом на то, что Юнги ничего не заметит. Юнги вроде бы не идиот, да и Чимина так носит от стенки к стенке, размазывая по каждой, что трудно не догадаться, что в крови у него не только коктейли с ненавистным соджу. – Ты там жив? – обеспокоенно спрашивает Юнги и стучит снова. Каждый удар по двери ноющей болью отдается в голове Чимина. Он меняет холодную воду на горячую и действительно ощущает тепло – такое блаженное и уютное; становится легче, даже тошнота понемногу уходит. «К сожалению». – Да, все в порядке, – хрипит в ответ Чимин, выключая воду, и даже сам пугается своего голоса. Он обматывает полотенце вокруг бедер, не удосуживается вытереть волосы и едва ли не поскальзывается на мокром кафеле, хватаясь руками за раковину. Протирает запотевшее зеркало, смотря на свое отражение – небольшая ссадина на разбитой губе выглядит не так страшно, как могла бы, застывшие капли воды на шее и ключицах словно хрустальные, но когда Чимин касается их пальцами, они исчезают. Чимин улыбается сам себе, давится воздухом, горячим и влажным, склоняясь над раковиной и мысленно считая до десяти. Не помогает. После горячего душа кроет сильнее, Чимину снова жарко, так что он умывается ледяной водой, но становится только хуже от контраста капель холодной воды на коже с горячим воздухом помещения. Кафель под ногами кажется мягким, Чимин чувствует, как будто его ноги вязнут в нем, как в песке. Он продолжает безумно улыбаться, цепляясь пальцами за раковину и смотря в зеркало, которое успело запотеть снова. Вновь раздается стук в дверь, и Чимин резко вздрагивает, оборачиваясь. Затем делает несколько шагов вперед, рукой нащупывает выключатель, а другой – дверную ручку. Открывает – и в упор видит хмурое лицо Юнги. Чимин не знает, чем руководствуется, когда пихает его рукой в плечо так сильно, что Юнги отлетает к противоположной стене и немного боязливо вжимается в нее лопатками – Чимин видит его недоумение, смешанное с мимолетным страхом. Он этот страх чувствует на вкус, когда в один шаг сокращает расстояние между ними и целует Юнги сразу пылко, не жалея ни себя, ни его, с головой утопая в этой темной, мрачной пучине. Чимину весело, ему хочется танцевать, хочется смеяться и плакать от того, как ему хорошо. Он не чувствует сопротивления – и от этого еще лучше, чем просто хорошо. Спустя какое-то время Юнги позволяет себе коснуться его, обхватить руками за талию, а затем больно впиться пальцами в бедра, оставляя синяки. Разбитая губа саднит, но Чимину так плевать, потому что ему сносит крышу, и в этот самый момент он уверен – у Юнги ее сносит тоже. Проводить столько времени в одной квартире, ставя для себя ограничение лишь в одну тонкую стену, каждое утро курить за одним столом и в упор смотреть друг другу в глаза, порой обниматься, быть друг другу ближе, чем они могут в принципе; у Чимина на это все – табу. Но запреты так приятно нарушать, и этот раз – не исключение. У Юнги на губах – привкус лимонного сока, из-за чего Чимин ловит себя на мысли, что он, возможно, прикончил оставшийся соджу в его отсутствие, поэтому сейчас такой смелый и развязный. Если это так, то они оба пьяны, оба хотят развлечься, оба не думают об обязательствах и чертовски сильно хотят друг друга. Чимин даже не замечает, как оказывается на кровати, и глупо, пьяно смеется куда-то в шею Юнги, который нависает сверху и наклоняется, чтобы поцеловать его за ухом, а затем снова припасть к влажным и немного припухшим от недавнего удара и бесконечных покусываний губам. Юнги без одежды – красивый, хрупкий, аристократически бледный и практически идеальный. Его тело кажется женственным и слабым, но в то же время в его движениях прослеживается сила и решительность, когда он трогает Чимина везде, где может, совершенно без стеснения сбрасывая полотенце на пол. Это – лучше, чем напиваться до беспамятства, ширяться какой-то дорогой дрянью и подставлять задницу первому встречному в каком-нибудь темном углу душного клуба; Чимина от прикосновений пальцев и губ Юнги кроет сильнее, чем от кокаина, и даже сильнее, чем от чего-то более серьезного – а Чимин перепробовал многое. Он почти не чувствует боли, когда Юнги растягивает его пальцами, и это, наверное, потому, что алкоголь и совсем немного волшебного порошка – лучшее обезболивающее; и это тоже то, о чем Чимин знает и в чем отлично разбирается. Когда Юнги целует, привкус лимонного сока почти не ощущается, но все еще создает потрясающий контраст со сладостью его собственных губ, которые он периодически облизывает, выгибаясь в спине и один раз нечаянно ударяясь макушкой об изголовье кровати. Когда Юнги входит в него сам, Чимин ударяется снова – на этот раз скорее намеренно, чтобы удвоить короткий выстрел боли и немного оживить притупившиеся ощущения. Впрочем, Юнги быстро оживляет их сам, когда начинает понемногу двигаться, упираясь ладонями в кровать по обе стороны от Чимина – Чимин замечает выпирающие вены на его руках, и его кроет от того, как сильно ему хочется провести по каждой из них языком. Чимин резко прикусывает губу, когда встречается взглядом с Юнги и невольно стонет от боли, смешанной с тягучим удовольствием, похожим на то, которое он получает, пустив по вене несколько грамм чистого счастья, похожего на снег, но который никогда не тает, не остается каплями холодной воды на дрожащих ладонях. Чимин пьяно улыбается этим мыслям, мнет ногами простыни и несдержанно стонет, когда Юнги ускоряется, припадая губами к его зацелованной шее и оставляя все новые и новые следы. В какой-то момент, когда становится совсем невмоготу, Чимин одной рукой цепляется за его шею, зарываясь пальцами в крашеные волосы и выгибаясь сильнее, даже не чувствуя, как Юнги в этот момент немного замедляется и рвано стонет ему в шею, сминая в ладонях и без того помятые простыни. Чимин уже не помнит, что он принял и сколько. Не помнит, что он там говорил Юнги вчера – что-то о том, что не хочет попадаться под горячую руку и лучше бы им немного повременить; не помнит, что умолчал о том, как сильно ему понравились поцелуи Юнги – поначалу немного нерешительные, а затем страстные, заставляющие забыть свое имя. Чимин не помнит ничего из этого – он помнит только нынешний момент, в котором он, не рассчитывая силу и до красных полос царапая спину Юнги, кончает; и это все равно что ловить первый приход после аперитива в виде трех шотов – ведет нешуточно, кроет до потери памяти, особенно в тот момент, когда Юнги кончает тоже и Чимин улавливает в его хриплом стоне свое имя. Кажется, это и становится последней каплей. Юнги судорожно выдыхает, когда падает на спину рядом с ним, и впервые в затуманенном разуме Чимина проскальзывает мысль о том, что, может, стоит вообще спросить, как он себя чувствует – с тремя-то сломанными ребрами. – Ты… – он давится судорожным вздохом, неторопливо поворачивая голову и смотря на профиль Юнги. – Ты как? – Да просто охуенно, – отвечает Юнги и тихо смеется, но тут же затыкается. – Пиздец просто, меня так не накрывало со времен старшей школы. Он улыбается, смотря в потолок, а Чимин улыбается, смотря на него – в голове по-прежнему мутно, простыни липнут к вспотевшей спине, и он думает о том, что это, возможно, один из самых безрассудных поступков за всю его жизнь. Переспать с просто соседом по комнате – не лучшее, что он мог сделать после душного вечера в клубе. По классике жанра утро должно начаться с недосказанности, именно поэтому Чимин очень сильно не хочет, чтобы ночь вообще заканчивалась. Но на часах – почти четыре, значит, скоро рассвет. Небо за окном понемногу начинает светлеть, и это именно то, что он всячески бы попытался отсрочить, если бы только смог. В пьяный разум врезается один глупый и риторический вопрос: «Интересно все же, насколько Юнги пьян?»

.

Как важно порой любить простые вещи. Рассветы, закаты, дожди и грозы, яркий солнечный свет, после которого – колющие и режущие по незажившим ранам первые декабрьские морозы. Это так трудно понять, невозможно принять – почему, когда тебе больно, мир все равно продолжает жить и двигаться в прежнем темпе, а то и быстрее, пока ты, разбитый, лежишь на полу мрачной бесшумной комнаты, пытаясь (для начала) хотя бы вспомнить свое имя. Хосок не понимает. На линзах очков пятна и отпечатки пальцев, ткань свитера проходится по тонкому стеклу с тихим скрежетом, и в голове это отдается ярким алым сигналом, призывом потянуться пальцами к телефону, набрать заученный наизусть номер и долго молчать в трубку. Потом спросить о самочувствии и снова молчать. Потом пожелать спокойной ночи и сбросить. Потом набрать снова и услышать, что аппарат абонента выключен или другую ересь, созданную для того, чтобы разделять, рассоединять, отрывать людей друг от друга. Строки учебника плывут перед глазами, взгляд то и дело перескакивает на лежащий на столе мобильник, и становится совсем невмоготу. Хосок снимает очки и откладывает их в сторону, подхватывая телефон пальцами и быстро, не думая, набирает номер Юнги. Как и ожидалось, в принципе, поначалу он слышит только многозначительную тишину, а затем знакомый дотошный голос, оповещающий о том, что в ближайшее время отвечать на его звонок не собираются. А может, и вовсе его не слышат и никогда не услышат. Хосок волнуется. Так сильно, что захлопывает учебник и начинает бездумно хрустеть костяшками пальцев, смотря в одну точку на столе. Никто не звонит, никто не пишет, никто никуда не зовет, как это бывает в субботние вечера, а после случившегося с Юнги устраивать вечеринки какое-то время вообще боятся. Хотя, казалось бы, как связаны вечеринка и несчастный случай, произошедший за несколько кварталов от клуба… Хосок мысленно осекается. Снова берет в руку телефон, долго и пристально смотрит на темный дисплей, словно ему вот-вот должны позвонить. Не звонят. Хосок поднимается со стула и начинает бесцельно расхаживать по убранной до идеальной чистоты комнаты, напевая совсем тихо какую-то песню из рекламы и повторяя про себя заученное как мантру: «Все с ним в порядке, в порядке, в порядке…». Мин Юнги никогда не умел лгать; никогда не умел говорить, что все хорошо, если все в действительности плохо. Не научился он и сейчас – Хосок по-прежнему понимает это из его надломленного голоса, в котором изредка прорезается издевательская усмешка, так ему присущая. Хосок вспоминает про некоторые совместные моменты, когда Юнги, к примеру, напивался до беспамятства и звонил ему под утро, прося забрать из какого-то бара на самой окраине города. У Хосока даже нет машины, он всегда добирался на такси, затаскивал Юнги на заднее сидение, набрасывал ему на плечи свою куртку и крепко обнимал – даже когда было очень тепло, – затем позволял уснуть на своих коленях. Хосок спросил однажды, почему именно он, и Юнги ответил тогда чем-то вроде: «Не принимай на свой счет, просто твой номер у меня в контактах второй после маминого, и ты – единственный, кто помогает даже тогда, когда помощь в действительности не нужна». Хосок – добрый, услужливый, никогда не может отказать. Правда, бывали раньше моменты, когда он на Юнги злился до зубного скрежета оттого, что тот по сути не проявлял к нему никакого внимания кроме тех дней, когда был пьян или накурен (или все вместе) и не мог добраться домой. Только в такие моменты Хосок чувствовал себя нужным, а остальное – пустяк. Вся жизнь, кроме редких спонтанных рассветов, когда хотелось крепко обнять Юнги и в то же время ударить, по сути – тоже пустяк. Умудрился влюбиться. И напрочь себя забыл. Хосок продолжает мерить шагами комнату, продолжает бесцельно поглядывать на экран мобильника, без конца ожидая звонка, пока в это же время, ближе к часу-двум дня, за несколько кварталов от него Юнги просыпается в своей помятой постели и затылком чувствует чье-то теплое дыхание. Юнги не по себе, ему откровенно паршиво, и он даже не улыбается, когда потягивается и на автомате переворачивается на другой бок, сталкиваясь с серьезным взглядом Чимина – пристальным, изучающим. Юнги на автомате натягивает одеяло выше, до самого подбородка, и старается не дышать слишком глубоко – чертовы ребра болят так, как будто за ночь ему успели сломать еще три. – Доброе утро, – Чимин не улыбается. – Сейчас не утро, – Юнги тоже. Где-то на одной из самых бесшумных улиц города, если здесь таковые имеются, чья-то машина на полной скорости таранит фонарный столб на обочине, и это столкновение по силе, в принципе, почти равное тому, которое происходит, стоит только Юнги и Чимину зацепиться взглядами друг за друга; зрительный контакт разорвать невозможно какое-то время, которое, как Юнги кажется, уходит в минус – минус одна секунда, минус две, минус три… так и стрелки часов отматываются назад. Они отворачиваются друг от друга синхронно: Чимин смотрит в приоткрытое окно, а Юнги – в стену, нервно кусая губы. – Ты постоянно спрашиваешь, в порядке ли я, – Юнги выдыхает едва слышно и очень аккуратно, словно балансируя на тонком лезвии ножа. – Теперь я не уверен.