yoongi's nightmares

arctic monkeys – 505 #np

«мой друг, все слова возвращаются к тебе бумерангом, и вот уже ты расписываешь пол узорами своей крови, выворачиваешь душу наружу – положенье цугцванга, положение дурачка, попавшего в сети боли. судьба смотрит-смотрит на это ток-шоу слабонервных, крутит-вертит от скуки регуляторы громкости, а ты принимаешь всерьёз, уповаешь на вечность и всё корчишься, корчишься, корчишься». (с) лисбет

Если где-то прибыло – значит, где-то убыло. Если где-то чего-то слишком много, значит, пора от этого «чего-то» отказываться. Этим правилом Юнги руководствуется, когда говорит нет. Нет – он не любит, не лелеет, не ждет. Нет, не болен. Нет, не зависим. – Поцелуешь хоть? – Нет. Если вырывать, так с корнями. Что-то жесткое и беспрекословное, холодное до обледенения дает о себе знать, когда Юнги впервые трезвым и совершенно безоблачным разумом осознает, как далеко все зашло. Каждый человек подобен реке, а у каждой реки есть свой исток. Такой у Юнги кроется где-то среди переулков родного мрачного Тэгу, где на пороге беззаботных шестнадцати или около того он впервые начал по-настоящему жить. И жизнь та не ограничивалась рамками вроде тех, которые Юнги ставит для себя в сегодняшнем дне: завешивать простынями все зеркала, отныне бояться своего отражения, везде включать свет, учиться быть одному, отгонять от себя подальше людей… С последними двумя пунктами как-то не ладится. Юнги откровенно не по себе, когда он стоит на пороге гостиной и наблюдает, как Чимин напихивает большую спортивную сумку своими вещами, будто бы стараясь не оставить ни единого следа, ни единого намека на свое былое здесь присутствие. Юнги не по себе, потому что он помнит вкус его губ, помнит, как Чимин гладил его по волосам и тихо напевал что-то в ночи, когда было особенно страшно; но не помнит только, оговаривалась ли ими когда-либо длительность присутствия Чимина в стенах этой квартиры, длительность этого помешательства, в котором Юнги тонет и сейчас изо всех сил старается выплыть на поверхность и на поверхности остаться. Юнги режет хвост сразу, стирает под чистую, отламывает, отрывает, зубами отгрызает все то, что рушит его принципы, устои, привычки; даже если страшно засыпать одному, он потерпит – особенно сейчас, когда все это давно перешло черту. – Я тебя… – Юнги обрывает едва начатую фразу, когда Чимин оборачивается так резко, что едва ли не роняет набитую доверху сумку из рук. – Поблагодарить хотел. За заботу и все такое, знаешь. Юнги по-прежнему умудряется оставаться безразличным, и он не знает, как у него это получается – особенно сейчас, когда в памяти всплывают секундные моменты ушедшей ночи, и от злости хочется рвать на себе волосы. У Чимина на шее алыми маками расцветают россыпи оставленных Юнги следов, и Юнги не жалеет ни об одном из них, потому что они исчезнут со временем, а воспоминания о том, когда и как они появились, никогда и ничем из памяти не сотрешь. Юнги даже не будет пытаться. – Да не за что, – Чимин пожимает плечами, цепляя пальцами свою футболку со спинки дивана, комкая и запихивая в сумку. – Из меня сиделка не очень, как оказалось. – Жаловаться не могу. – Верю. Наспех записанные на оторванном клочке бумаги контакты (если вдруг что), забытая в ванной зубная щетка, нерасправленные с ночи простыни – но больше никакого запаха приторного кофе и сигаретного дыма из кухни, никакого шума телевизора в гостиной, никакого чужого дыхания и ладони Чимина поверх ладони Юнги во время тридцатой минуты дотошного старого артхауса. Больше ничего из этого; встреча – чистая формальность, вопросы и ответы – как для анкеты при собеседовании; анкету эту, впрочем, уже никто и никогда не прочтет – Юнги остается разве что вспоминать бессвязные отрывки из нее одинокими вечерами, страшными вечерами. Без Чимина все обостряется. Внезапно проявившаяся аллергия на тишину, боязнь отражений, жгучая боль на ранах и ссадинах, когда Юнги разматывает бинты, которые о запекшуюся кровь цепляются. Юнги бросает пить и курить, бросает думать излишне, бросает вспоминать об ушедшем и скоро, наверное, самого себя бросит с этого осточертевшего девятого этажа. Обостряется. Проявляется нервозность и раздражительность, особенно, когда взгляд вскользь цепляется за разложенные на письменном столе учебники с загнутыми уголками страниц и пометками между строк крошащимся кончиком остро наточенного карандаша. Юнги по-прежнему кажется, что его отражение в единственном открытом зеркале (в ванной) живет отдельно от него самого. Ему кажется, что когда он отворачивается, отражение неподвижно, а когда уходит, оно не исчезает – остается на месте, смотря в стену напротив взглядом безжизненным, но проникновенным, до костей пробирающим. Юнги так смотрит только на самого себя, в свои собственные глаза. Единственный случай, когда ему нравится призрак, бродящий за ним по коридору квартиры, – это когда в лице призрака, скрытом под капюшоном, Юнги узнает самого себя, свои же искусанные губы, бледную кожу, свою же разбитую бровь. С точностью до единой детали. Юнги ломается и крошится в порошок, когда призрак вжимает его в стену, и губы его кажутся ледяными, когда касаются шеи и скрытого за воротом футболки плеча. Юнги невыносимо, крышу сносит до безумия и тупой боли, когда он затылком ударяется о стену и стонет гортанно, несдержанно – пытается сопоставить то, что происходит сейчас, с тем, что было ночью. Две абсолютные противоположности, которые вопреки всем возможным законам друг от друга отталкиваются. Юнги нравится чувствовать собственные руки на своей талии и бедрах, нравится медленно расстегивать замок кофты и осознавать, что стоящий напротив даже не пытается его остановить. Так и убивается одиночество психами – выстрелом прямо в висок, а после лужицей приторно-вишневой крови на отполированном паркете; и Юнги становится совсем не жаль себя, совсем не жаль своей головы (которая и так отшибленная к чертям, и не ясно, что там в ней творится), когда его собственная рука забирается под резинку домашних штанов вместе с другой рукой – которая тоже его, только какой-то особенной и слишком притягательной версии Мин Юнги. Отличия, впрочем, есть – когда Юнги умудряется потянуть капюшон назад, то видит светлые волосы с отросшими темными корнями, которые привычно запутаны так, что если зарыться пальцами – можно случайно выдрать с клочьями; Юнги нравится такой контраст, он утопает в нем, когда ударяется затылком об стену в черт знает какой раз и когда открывает глаза после оргазма, видит перед собой только пустое, бессмысленное ничего. Это пугает, но недостаточно. Юнги вынимает руку из штанов и старается выровнять дыхание, по-прежнему не отлипая от стены, которая словно понемногу начинает поглощать его. Затем он закрывается в ванной, включает воду и долго плачет – так он часто делал, когда Чимин жил с ним, а теперь не от кого прятать свои слабости. Но Юнги все равно прячет. Он боится, что если вдруг он сейчас выйдет и откроет дверь, то за ней снова будет стоять та мрачная и немая версия его самого, и этот знакомый и одновременно неизвестный человек (или призрак) приставит холодное лезвие к его глотке или бросит на кровать, разрывая одежду и покрывая все тело поцелуями. Юнги не знает, чего из этого он боится больше, но когда он бесшумно проскальзывает в спальню и слышит чей-то тихий смех из коридора, то первым делом находит в ворохе постели свой мобильник и додумывается его включить. На город опускаются сумерки.

.

Юнги не знает, чем руководствуется, когда, выпив две таблетки обезболивающего не раскусывая, звонит по номеру, который по-прежнему второй в его списке контактов (второй ли по важности – кто знает); Юнги звонит Хосоку и понятия не имеет, улыбаться ему или плакать в трубку, поэтому он делает то, на что накопленной смелости хватает – просит приехать. Хосок соглашается сразу, как делает это обычно, и спустя каких-то пятнадцать минут появляется на пороге его квартиры, аккуратно, едва ощутимо обнимая, но при этом вкладывая в эти объятия какую-то непостижимую теплоту и нежность – Юнги признает, что его никто и никогда так не обнимал, но это все равно не те чувства, в поиске которых он находится сейчас. Хосок смотрит так внимательно и пристально, словно старается изучить и отложить на какую-нибудь специально отведенную полочку в памяти каждую его черту. Чимин на Юнги смотрит не так – в его взгляде читается, что он не хочет ничего запоминать, чтобы воспроизводить в своем воображении в будущем; он не копит моменты, а живет ими. Это временами сносит Юнги крышу – он тоже хочет так уметь. – У тебя болит что-то, может? – Хосок спрашивает это регулярно, с перерывами в десять-пятнадцать минут, и это почему-то ни капельки не раздражает Юнги, когда он лжет, отвечая, что ничего. Болят все ушибы и ссадины – да, до сих пор, да, будут болеть еще долго. Болит голова, и все мысли в ней тоже больные – смешные до сумасбродства. Юнги учится терпеть, и ему не страшно оборачиваться и смотреть на себя в зеркала, если Хосок рядом. И он, как оказалось, до чертиков любит исторические дорамы, так что они вместе сходят с ума из-за «Токкэби», едят внезапно обнаруженный в кухонной тумбочке попкорн и при этом сохраняют безопасное расстояние, не соприкасаясь даже плечами, даже рукавами футболок, даже нечаянно. Юнги нравится создавать такое подобие дружбы, подобие того, чем, в принципе, и занимаются все друзья – проводят время друг с другом, смотря вместе фильмы, играя в видеоигры или попросту разговаривая обо всем на свете. И Юнги правда пытается воссоздать все это, даже несмотря на то, что в определенный момент все катится к черту – когда все мысли в голове заглушает голос Чимина, когда Юнги вновь начинает чувствовать призрачные прикосновения его рук на своем теле; полосы от ногтей на спине начинают жечь, и Юнги не знает, когда они исчезнут (вместе с засосами на шее и ключицах) и сколько еще придется ждать, пока прошлое искоренится. Подумаешь, переспали по глупости. – Ты раньше всегда смеялся над моими шутками, а теперь что? – Хосок шутливо пихает Юнги в плечо, но в его взгляде читается обеспокоенность. – Сидишь, молчишь, смотришь в одну точку… …думаешь, вспоминаешь, жалеешь, что не сдох тогда под колесами на ночной улице. – Все в порядке. «Чимин, выходит, действительно наркоман. Трудно было не заметить ночью, что он явно был не просто пьян, да и синяки эти на руках, которые я с первых дней замечал… И все эти странные моменты, когда Чимин касался меня, обнимал, поцеловать пытался… может ли быть, что он решался на все это только после очередного прихода? Отвратительно. Мне теперь одно имя его отвратительно, но…». – Нет, не в порядке, – Хосок настаивает на своем, когда поднимается с кровати, чтобы закрыть окно (как чувствовал, что Юнги промерз до костей), и тут же возвращается обратно. – Рассказывай. Чимин что-то сделал? «…но я уже так соскучился, что мне бы сейчас его любого: безбожно пьяного, накуренного, рыдающего в агонии из-за ломки…». Юнги мысленно осекается, хрустя костяшками пальцев и смотря Хосоку в глаза так, словно может найти в них ответы на все свои вопросы. И почему он Чимина так ненавидит, но в то же время, выпроводив его, как будто кусок своей души оторвал. Почему он скучает теперь по каждой мелочи, которая Чимина напоминает, хотя все то время, что они жили вместе, Юнги был убежден, что Чимин – не больше, чем часть мебели, какой-то обязательный атрибут в придачу к нему самому. А теперь каждая мысль о его присутствии превращает Юнги в оголенный нерв, и ему от любого дуновения ветра из окна становится так больно, что терпеть невозможно. Но окно закрыто. Хосок его закрыл. – Уехал сегодня, – спокойно отвечает Юнги, смотря в одну точку перед собой. – Я выпроводил. – Оу, – Хосок тихо вздыхает, и в его поведении прослеживается нервозность – Юнги не знает, чем она вызвана, и знать не хочет; сам как на иголках. – Я так понимаю, вы не очень сдружились? «Еще как сдружились». Юнги где-то читал, что одно из самых важных умений человека – умение превращать свои недостатки в свои особенности, делать слабые места сильными. И, на самом деле, если бы Юнги мог считать свои психические отклонения просто недостатками, он бы справился с ними без особого труда. Но так как это чертовски сильно и безжалостно ломает все то, чем он сейчас дышит и живет, Юнги не может ни признать это, ни справиться с этим. Юнги почти готов сдаться, особенно сейчас, когда в проникновенном взгляде Хосока кроется надежда хоть на малейшую отдачу в виде заинтересованности им не только как просто другом или человеком «вытащи меня из передряги» – Юнги видит, не слепой. – Он помогает тебе чувствовать себя лучше, – а Хосок не видит ничего. – Накосячил он, конечно, достаточно – я даже не понимаю, почему ты так легко это все отпустил. Ну да, сначала попасть под машину, потом еще под горячую руку каких-то ублюдков – не самый лучший расклад, а может, жизнь и вовсе мастерски стебется над Мин Юнги – бросает со стороны в сторону, по всем стенам и другим горизонтальным поверхностям, избивает, режет, совсем не щадит, словно отомстить хочет. И как бы Юнги ни пытался накладывать швы на глубокие раны, рядом тут же появляются новые. Может быть, он просто научился отпускать, не держать обиды – но это так по-детски звучит сейчас, если честно. Чимин не виноват, но вину свою искупить пытается (пытался) – и это больше всего сбивает с толку. Воссозданная Юнги иллюзия обычного вечера быстро рассеивается, когда ноутбук выключается из-за низкого заряда батареи и они с Хосоком остаются в звенящей тишине, сопровождающейся электрическим светом ламп, от которого у Юнги почему-то начинают болеть глаза. Он привык к темноте, но темноту нужно делить с правильными людьми. Юнги не просит Хосока остаться, не плачет ему в плечо, не говорит, что его на самом деле гложет – он успел забыть, что для него простейшее из простейшего – никогда ни с кем ничем не делиться. Один вечер в компании кого-то живого, а не только собственной тени – в качестве аперитива; Юнги на несколько часов забывает о страхе, на несколько часов думает, что его жизнь все еще прежняя, жизнь прикованного к четырем стенам собственной комнаты психа, который своим безумием упивается, как тем соджу из кухонной тумбочки. Юнги нравится такая жизнь, но завтра придется начать все с чистого листа. Хосок обнимает на прощание, говорит, что позвонит завтра, и Юнги согласен – согласен на все, только не на тишину. Когда входная дверь захлопывается, а Юнги оборачивается – то первым делом видит знакомый черный капюшон толстовки, под которым, он уверен, скрывается хитрая ухмылка. Юнги пятится, но пятиться некуда – остается только стоять на месте, сжимая кулаки и царапая ладони ногтями; остается надеяться, что сейчас какие-то маленькие детали в его голове перестроятся, и это жуткое, такое реалистичное видение исчезнет. Но оно не исчезает. Юнги учится восполнять. Медленно расстегивает молнию, стаскивает один рукав, затем – другой, а под ними – голая, нежная, белая, словно сахар, кожа. Юнги невесомо проводит пальцами по запястьям, ладоням, пробирается под ткань футболки, касается пояса джинсов, и это кажется таким удивительным – контактировать с самим собой так, как с чужим человеком. Юнги касается губами собственной шеи, проводит ими по собственному кадыку, сжимая пальцами собственные бедра – все такое собственное, собственное, собственное… Кружит голову. Но когда Юнги отходит в сторону, намереваясь проявить немного инициативы и почувствовать власть, он только упирается лбом в стену, в шершавые обои надоевшего персикового цвета, и это – первый раз, когда Юнги хочется истошно кричать, рвать на себе волосы и расцарапывать кожу от осознания того, как далеко зашло его сумасшествие. Потому что видение исчезло, рядом больше никого нет. Юнги неторопливо, опираясь на стену, плетется по коридору собственной квартиры и чувствует себя пьяным и обдолбанным – но суровая реальность в том, что он в трезвом уме и уже чуть больше двух лет не ловил ни одного прихода. И Юнги так плевать, даже если Чимин сейчас нанюхался чего-нибудь до помутнения рассудка и блюет на заднем дворе клуба или на какой-нибудь заправке, как многие, – плевать, когда он нужен. Юнги учится восполнять. Восполняет тишину звуком гудков, одиночество – надеждой на то, что на том конце все же послышится знакомый голос. Звонит раз, затем – второй, третий. На часах – почти полночь, в трубке – по-прежнему раздражающие гудки. Вызов сбрасывается сам. Юнги не сдается, забирается с ногами на кровать, заворачивается в простынь, немигающим взглядом смотрит в стену напротив – и звонит снова. Чимин отвечает на шестой раз. – Да-а-а? – тянет он, и его голос обрывается хриплым смехом. На фоне слышится приглушенная музыка и еще чьи-то голоса. В коридоре начинает мигать свет, снова слышатся шаги – а может, это Юнги только кажется. Но он все равно начинает дрожать всем телом, сильнее кутаясь в тонкую ткань простыни, и смотрит на дверь так, будто надеется, что она сию же минуту закроется сама. Но этого не происходит. – Т-ты… где сейчас? – дрожащим голосом спрашивает Юнги, хотя и так понятно, что Чимин не дома. – Можешь приехать? – и так понятно и то, что не может. Но Юнги все равно пытается. – А надо? – Чимин как-то деланно удивляется, явно пытаясь сдерживать пьяный смех. Юнги хочет его ударить. – Надо, – отвечает он, стараясь успокоить дрожь в голосе. И снова слышит чьи-то отдаленные голоса, но вовсе не из динамика мобильного – где-то там, в коридоре собственной квартиры. – Приезжай. Мне плевать, как ты доберешься, – он прикусывает кожу на пальце до крови, но даже не замечает этого. – Ты мне нужен. Сейчас. И сбрасывает вызов.

.

Вырывать с корнями не получается. Говорить нет – тоже. Не получается ничего из запланированного, и от этого у Юнги воспаляется давно зажившая рана ненависти к самому себе, ко всему, что его с самим собой связывает. Во входную дверь звонят спустя почти три часа, когда за окном уже глубокая ночь – но Юнги все это время не сдавался и смиренно ждал, спрятавшись с головой под одеяло и упорно игнорируя тихий шум из коридора. Когда Юнги плетется по коридору, щелкая все выключатели, которые попадаются по пути, и щурясь от яркого света ламп, он думает только об одном – если он сейчас откроет дверь и снова увидит другую версию себя, то попытается бить так, чтобы наверняка. Скопившихся злости и ненависти так много, что девать их просто некуда – Юнги снова и снова пытается прятать их где-то в самой глубине всей своей разнообразной палитры чувств и эмоций среднестатистического психа, но они все равно рано или поздно показываются на поверхности – как и ощущение того, что Юнги для спокойствия и умиротворения в этой квартире нужен кто-то еще. Кто-то еще опирается на косяк и, стоит только Юнги открыть дверь, тут же падает в его объятия, тихо и пьяно посмеиваясь. Юнги закрывает дверь и, сам не зная зачем, начинает неспешно гладить Чимина по голове, перебирая пальцами запутанные волосы и оставляя невесомый поцелуй на влажном виске. Хотя, казалось бы, кто тут из них слабее, кто поломанный, потерянный, как маленькая пластмассовая кукла – вовсе не Чимин. Но почему же он сейчас выглядит таким болезненно бледным, что Юнги напрочь отметает все мысли о том, что помощь в действительности нужна ему – кажется, сейчас в ней больше нуждается Чимин. Юнги не чувствует боли в ушибах и привычной ломоты в костях, когда доводит Чимина до ванной и умывает его ледяной водой, а затем, не жалея сил, дает пощечину, чтобы привести в чувство. Чимин резко глотает ртом воздух и смотрит на него полными шока глазами, как будто не помнит, как и зачем он здесь оказался. Потом его взгляд снова смягчается, он больше не улыбается – только закидывает одну руку Юнги на плечо, утыкается лицом ему в шею и позволяет довести себя до комнаты, аккуратно уложив на самый край кровати. Даже так присутствие Чимина работает – Юнги забывает о призраках, шастающих по его квартире. Восполняется. Рука у Чимина теплая и влажная, и Юнги знать не хочет, почему. Он садится на пол рядом с кроватью, откидывает голову назад и больше всего на свете мечтает выкурить пачку за раз. Тишину разрушает только неспокойное дыхание Чимина, и, на самом деле, в этом моменте нет ничего романтичного – есть только мысли Юнги, нездоровые и израненные, как и он сам; мысли, которые заглушают все вокруг. – И много ты принял? – спокойно спрашивает Юнги. В ответ слышится смех – тихий, хриплый, какой-то надрывный, похожий на скрежет ногтями по стеклу. Смех на грани истерики. – Чего именно? – пьяно улыбаясь, спрашивает Чимин, и Юнги все становится понятно. – Ты так свободу отметить решил? – усмехается он. – Радуешься, что больше не приходится приглядывать за психом, который собственной тени боится? – Юнги дышит нервно, так же нервно и улыбается. У него в голове гребаная каша из мыслей, догадок, чувств. Он не может собрать все воедино и не пытается, когда слышит в ответ только звенящую тишину. – Ответь мне. Чимин? Юнги оборачивается и видит лицо Чимина совсем-совсем близко. Чимин смотрит на него и улыбается, положив голову на свои руки, и от него очень сильно пахнет алкоголем. Но Юнги практически не замечает этого, когда его взгляд то и дело перескакивает с утопленных в грусти глаз на искусанные практически в кровь губы. Он нервно сглатывает, пытается дышать ровно, чувствует короткий выстрел боли в ребрах и следующий за ним щелчок в голове – как будто резко загорелась какая-то лампочка. Губы у Чимина по-прежнему сладкие, а дыхание обжигает теплотой и запахом спиртного, но Юнги забывается, когда касается пальцами его шеи, проводя пальцами по коже и останавливаясь у выреза футболки. Он дышит рвано и нервно, упорно игнорирует боль, скользит босыми ногами по паркету и пытается не выдать того, как сильно дрожит. – Я, черт возьми, и дня не выдержал… – Юнги выдыхает в губы Чимина, и он почти готов плакать от дотошной ненависти к себе, от неправильности всего происходящего. – Я такой слабак… слабак… Юнги упорно молчит о том, что еще несколько часов назад на этой самой кровати сидел Хосок и Юнги пытался заменить им Чимина, молчит о том, как много за сегодняшний день вспомнил вчерашнюю ночь и как много из-за этого убивался, метался, не находил себе места в собственной квартире. Главная проблема Юнги кроется в том, что, как бы он ни прятался, воспоминания о прошлом везде и всегда настигают его. Как папка с видео на ноутбуке, как противного малинового цвета помада у случайной нуны на улице, как отросшие черные корни на всех фотографиях за прошлый год, как переписка с Тэхеном в телефоне, которую Юнги все еще не решается стереть. Потому что он помнит, помнит, помнит; и это – самое невыносимое. – Я, вообще-то, хотел сказать тебе кое-что… – во взгляде Чимина, в его речи и поведении резко что-то меняется. Такое ощущение, что он уже пришел в себя и сейчас находится в полностью трезвом разуме, однако Юнги знает, что это не так. Но все же в выражении лица Чимина преобладает невероятная серьезность, которая пробирает Юнги до дрожи, нешуточно его пугает. Но он старательно игнорирует это, как игнорирует и любой другой страх уже на протяжении месяца. – У меня в крови сейчас столько веществ, что я даже не знаю, как еще не загнулся, поэтому… проще мне сказать сейчас и к утру не проснуться. – Т-с-с, – Юнги прикладывает палец к его губам, заставляя заткнуться, и нервно улыбается. – Давай сейчас уснем, как будто все в порядке, а утром ты расскажешь. – Но… – возражает Чимин и тут же затыкается, потому что на спор ему сил вряд ли хватает – хватает лишь на то, чтобы поцеловать Юнги снова, снова пробежаться пальцами по его шее и оголенному плечу, снова притянуть к себе ближе, чем когда-либо прежде, и позволить себе хотя бы на мгновение забыть о том, что утро наступит уже через несколько часов. Юнги пытается ненадолго удержать ночь в своих объятиях, точно так же, как и Чимина, который слабо обвивает его своими дрожащими руками в ответ и опаляет горячим дыханием шею, доводя практически до крайней точки кипения. Юнги никогда не подводит его плохое предчувствие, а сейчас он чувствует, словно вот-вот должен будет сделать тот самый важный выбор – в какую из пропастей упасть. Он не хочет падать в одиночку, поэтому крепко сжимает ладонь Чимина в своей, а другой тянется к лампе на прикроватной тумбочке, чтобы выключить свет. Спальня погружается в темноту, Юнги слышит только то, как Чимин дышит практически с ним в унисон, когда понемногу засыпает. В коридоре больше никто не смеется, оттуда не раздаются шаги и приглушенные голоса. Впервые Юнги засыпает в состоянии полной безмятежности. «Он дарит мне спокойствие».

.

Юнги забывает слово «нет», точно так же, как и все возможные его значения. Забывает, что такое «вырывать с корнями», что такое «следовать принципам несмотря ни на что», потому что принципов больше нет, а корни пустились уже слишком глубоко. Он забывает об этом ровно на одну ночь, до тех пор, пока не просыпается ближе к полудню и не видит, что Чимина больше нет рядом, а простынь на кровати с его стороны по-прежнему помята – значит, Юнги ничего не привиделось, и все, что происходило ночью, происходило наяву. Юнги зовет Чимина несколько раз, но не слышит ничего в ответ. Не находит взглядом ни одной записки в комнате, ни одного следа, ни малейшего намека на былое здесь присутствие Чимина. Юнги думает, что тронулся окончательно, когда рывком садится на кровати и обхватывает голову руками. Хочется протяжно выть и кричать, звать и просить о помощи, но получается только молчать, молчать до тошноты. Снова звонить, снова откуда-то его вытаскивать, снова просить приехать и остаться во имя спокойствия – Юнги больше не может. В тот момент, когда натянутая струна в голове готова вот-вот порваться, Юнги слышит, как у него звонит мобильник – он спохватывается так быстро, что едва ли не падает, и берет трубку, даже не посмотрев на дисплей. – Эм… привет. Не разбудил тебя? – Хосок. Юнги судорожно вздыхает, пытаясь собраться и ни в коем случае не начать кричать. Хосок не дожидается ответа. – После нашего вчерашнего разговора я думал всю ночь кое над чем и решил, что правильнее будет рассказать то, о чем я месяц молчал. Юнги устало проводит ладонью по лицу, утыкаясь взглядом в пол. Месяц – ничтожный срок для сумасшествия, но бесконечно долгий для лжи. Или для молчания. – Говори. Хосок нервно вздыхает, его голос немного заглушают помехи. – Это не телефонный разговор… – он замолкает, и Юнги отчетливо может уловить беспокойство в его голове. – Я могу приехать? – он молчит снова, молчит так долго и дотошно, что Юнги хочется прикрикнуть на него, попросить продолжать говорить, чтобы у него не было потребности отвечать на вопрос. Юнги сглатывает сухой, болезненный ком в горле. – Приезжай. В трубке слышатся гудки. Раз, два… на счет три сумасшествие охватит его полностью, Юнги будет лежать на полу и смеяться в потолок, и ему будет совсем плевать на то, как он выглядит со стороны, потому что со стороны его никто не увидит. Он будет напевать заученную наизусть попсу с экрана телевизора, бездумно мотать в воздухе тощими ногами, считать свои синяки, ушибы, ссадины, завязывать бантики из белоснежных бинтов… и смеяться, смеяться, смеяться. Юнги нуждается в ком-то, кто сможет досчитать до трех вместо него.