yoongi's nightmares

say lou lou - angels (above me) #np

«Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной, как динамик в пустом аэропорту. Целовать на прощанье так, что упрямый привкус свинца во рту. Под рубашкой деревенеть рукой, за которую я берусь, где-то у плеча. Смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа. Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача?» (с) вера полозкова

flashback Если мысленно возвращаться на несколько дней назад, то можно сполна осознать, что все, происходящее сейчас, – абсолютно понятно и рационально и что со стороны Хосок не выглядит как параноик, который пристальным взглядом провожает знакомую крашеную макушку в толпе, следит за каждым движением, каждой улыбкой и каждым взрывом пьяного смеха над шуткой кого-то безымянного. Хосок топит воспоминания в стакане с нетронутой газировкой, прячется в самом темном углу шумного клуба и продолжает пристально наблюдать, изредка снимая очки и протирая их тканью свитера. Некоторые умудряются найти его и подходят, чтобы пригласить потанцевать или выпить, но Хосок спокойно и вежливо всех отшивает и терпит возмущения по поводу того, что он сегодня какой-то чересчур необщительный – вечеринка, все-таки. Мыслями Хосок возвращается в относительно солнечный и теплый четверг, когда в коридорах общежития было необычайно тихо и безлюдно, словно все в одно мгновение исчезли. Была единственная дверь, которая вызывала в нем смешанные ассоциации – он никогда не мог точно сказать, что за человек там живет, какой он – хороший или плохой, друг он ему или нет. Но тогда выбирать не приходилось, а Хосоку всего лишь нужно было взять конспекты до следующего дня, так что он три раза тихо постучал в дверь и, услышав приглашение войти, отворил ее. – Да, я понял, – Чимин говорил по телефону, как-то очень тихо и настороженно, как будто действительно следил за каждым своим словом. Увидев Хосока, он коротко махнул ему рукой и развернулся к письменному столу, пока сам Хосок неуверенно мялся на пороге, рассматривая захламленную комнату – повсюду разбросана одежда, постель застелена неаккуратно, будто бы в спешке, а полки покрыты приличным слоем пыли. – Таблетка точно быстро растворится? – Чимин повернул голову, смотря на Хосока с опаской, как будто проверяя, не подслушивал ли он. А Хосоку деваться было некуда – уши затыкать он не собирался. Он только продолжал осматривать комнату, сцепив руки в замок за спиной и переминаясь с ноги на ногу. – Ладно, а… – Чимин неуверенно вздохнул, перебирая рукой тетради на столе словно бы от скуки – со стороны невозможно было понять, ищет ли он что-то или листает исписанные страницы просто так. – Если все-таки что-то случится? – он замолчал, и Хосок обратил внимание на то, как он перестал шуршать бумагой и начал нервно покусывать кожу на указательном пальце. Руки его, кстати, дрожали – это было видно и невооруженным глазом. – Хорошо. Я буду держать тебя в курсе. Он сбросил вызов, отложил мобильник в сторону и какое-то время безмолвно стоял на месте, упираясь руками в стол и низко склонив голову. Хосок тихо кашлянул, напоминая о своем присутствии, и Чимин тут же обернулся, устало смотря на него. – Ты за конспектами? – Хосок молча кивнул. Чимин вздохнул и нахмурился, оглядывая письменный стол. – Если разберешься в этом беспорядке, то забирай, какие нужно. Я в душ. Хосок кивнул снова, и когда Чимин скрылся за дверью ванной, то поначалу просто продолжил стоять на месте – комната эта почему-то напоминала ему картонную коробку без единой прорези, где он тут же начинал чувствовать себя некомфортно и хотел как можно скорее уйти. Хосок вздохнул, надевая очки и подходя к письменному столу. Беспорядок – мягко сказано, на столе был настоящий завал – множество учебников, журналов, старых и новых тетрадей, ноутбук, пустые упаковки из-под конфет и снеков и еще много-много мусора. Хосок начал перебирать тетради, листая каждую и ища то, чего у него не было, пока в самом конце одной из стопок не обнаружил маленький сложенный вдвое листок. Хосок не был бы самим собой, если бы отложил его в сторону и не стал трогать, так что он просто развернул листок и попытался понять написанный корявым почерком текст. Неясные отрывки фраз, как запись какого-то диалога. «Одной-двух таблеток будет вполне достаточно…». «Растворится даже в гребаной текиле…». «15-20 минут и тут же уехать…». «Перестань следить, ты же не параноик…». «Три Четыре дозы к вечеру следующего дня…». «Важный номер телефона…». Хосок нахмурился, еще раз вчитываясь в содержимое листка и сопоставляя написанное с возможными догадками. Наверное, просто чья-то переписка или листок с планами, вырванный из ежедневника – если да, то странные какие-то у Чимина планы. Таблетки, текила, четыре дозы… Хосок всегда знал, что Чимин не так прост, каким пытается казаться – под его маской из ледяного безразличия кроется нечто большее, чем характер и поведение богатого наследника, который после смерти родителей послал свою жизнь к черту. Хосок о многом был наслышан – алкоголь, наркотики, все это на многочисленных студенческих вечеринках. Чимин – один из его хороших знакомых, но явно не самый лучший советчик и пример для подражания. А еще он – полная противоположность Мин Юнги, которым с недавних пор так интересуется Хосок. Если Юнги действительно спокойный и очень молчаливый, то Чимин лишь пытается таким казаться, пряча глубоко внутри свою буйную натуру – это то, что Хосок видит отчетливо. Он всегда читал людей как раскрытые книги. Под тихий шум воды из ванной Хосок задумался о том, что Чимин – действительно самый сложный человек из всех, с кем ему приходилось знакомиться и налаживать отношения. От исписанного помятого листка на пальцах остались пятна от карандаша, и Хосок задумчиво рассматривал испачканную серебристым кожу, отложив листок обратно на стол и снова прикрыв его тетрадями. Чимин – подозрительный. А еще Хосок практически ничего не знает о его жизни и весьма странных планах, но обязательно постарается исправить это на вечеринке в субботу. На вечеринке, где будет море алкоголя, даже гребаной текилы, колес… А еще там, возможно, будет Мин Юнги – и Хосок не простит себе, если не придет, чтобы увидеться с ним. Больше часа голова раскалывается от громкой музыки и запаха сигаретного и кальянного дыма, больше часа Хосок бесцельно бродит по клубу, переходя из одного угла в другой, натыкаясь на случайных знакомых и продолжая провожать Чимина взглядом. Чимин же времени зря не теряет – успел потанцевать уже почти со всеми, подошел к бару около восьми раз, выкурил уже точно половину пачки и умудрился разлить что-то на свою футболку, поверх которой накинута расстегнутая рубашка; но, делая все это, он постоянно оборачивается, как параноик, – Хосок даже успел подумать, что он следит слишком явно, но на самом деле Чимин еще ни разу не посмотрел в его сторону. Еще через двадцать минут оказывается, что им нужен один и тот же человек. Едва зайдя в просторное, но душное помещение клуба, Юнги тут же направляется к барной стойке, явно стараясь даже плечом не задевать никого, кто с радостной улыбкой или пьяным смехом идет в его сторону. Он выглядит нервным, когда постукивает кончиками пальцев по барной стойке и хмурым взглядом окидывает шумное помещение, не замечая Хосока, который продолжает прятаться в своем темном углу и крутить в руках стакан с холодной водой. Юнги заказывает воду тоже. Хосоку даже смешно становится, когда он выпивает весь стакан залпом и тут же просит еще – как хороший виски. Хосок прекращает улыбаться, когда к Юнги подсаживается какая-то ярко накрашенная девушка в коротком платье и пытается завести разговор или же развести на выпивку. Юнги как-то робко улыбается, отвечая на ее вопросы и спрашивая что-то в ответ, и Хосок пристально следит за малейшими его жестами, быстро забывая о Чимине, который тем временем уже появляется в поле зрения. Он пьяный и явно не только пьяный, прижимается к кому-то на танцполе и устремляет немного рассеянный взгляд в сторону бара; Хосок почему-то думает, что сейчас должно произойти короткое замыкание, а за ним – возгорание, потому что то, как Чимин прожигает взглядом сидящего на барном стуле Юнги, не кажется чем-то похожим на безобидную заинтересованность. Хосок напрягается, когда Чимин начинает пробираться сквозь толпу, доходя до барной стойки и садясь на один из самых крайних стульев, в углу, куда практически не попадает свет – и все это он делает, не прекращая смотреть в сторону Юнги, который отставляет в сторону пустой стакан из-под воды и продолжает смеяться над шутками безымянной девушки. В это же время бармен скрывается за дверью служебного помещения, а Хосок краем глаза улавливает, как Чимин достает из кармана джинсов какой-то маленький пакетик и прячется за барной стойкой. Хосок начинает чувствовать неясную панику, а плохое предчувствие еще ни разу не подводило его – проскальзывая между пьяными толпящимися студентами, каждый третий из которых считает своим долгом громко крикнуть его имя и подозвать к себе, Хосок подходит к стойке и садится на тот стул, который несколько секунд назад занимал Чимин. Стакан воды по-прежнему холодит пальцы, когда Хосок нервно сглатывает, пытаясь незаметно заглянуть за стойку. Все происходящее кажется ему глупой игрой, бездарным детективом – темнота, шум, лабиринты, незнакомые имена, незнакомые лица, запах алкоголя, хорошо спланированное что-то, которое должно вот-вот произойти. Хосок привык быть на шаг впереди остальных. «Одной-двух таблеток будет вполне достаточно…». «Растворится даже в гребаной текиле…». У Юнги в стакане, может, и не текила – просто вода, в которой различная ерунда вроде совсем детских колес и какой-то дряни посильнее должна растворяться в два счета. Если это шутка, то совсем не смешная, если спор – то стоит его завершить как можно скорее. Чимин прячет руки в карманы джинсов и как-то нервно оборачивается, когда как ни в чем не бывало выходит из-за барной стойки и скрывается за дверью черного хода, даже не замечая Хосока. Бармен возвращается сию же секунду, и на мгновение Хосоку все кажется хорошо продуманным планом, с которого он бы даже посмеялся – но становится совсем не смешно, когда он прячется за стойкой и в одно мгновение отодвигает в сторону стакан с водой, явно предназначенный Юнги, заменяя его своим собственным. Отходит и внимательно рассматривает проворно украденный стакан – вода немного мутная, на дне осел белый порошок. Черт. И кто знает, что это за дрянь? Разве что Чимин, который ее туда и подсыпал. Спустя несколько минут Хосок выливает воду прямо на асфальт на заднем дворе клуба и оборачивается, пытаясь отыскать в освещенной ночными фонарями темноте знакомую фигуру Чимина. И находит – тот как ни в чем не бывало курит, опираясь спиной на кирпичную стену. – Это что за шутки? – требовательно спрашивает Хосок и совсем забывает себя, когда в несколько шагов сокращает расстояние между ними и показывает Чимину пустой стакан со следами осевшего порошка на самом дне. – Какие шутки? – спокойно спрашивает Чимин, отводя в сторону руку с тлеющей сигаретой и явно прилагая усилия, чтобы рассмотреть лицо Хосока в темноте. – Ты что за дрянь в стакан Юнги подмешал? – Хосок переводит дыхание, стараясь успокоиться. – Я видел, как ты зашел за барную стойку, перед этим достав из джинсов какой-то пакетик, так что говори мне правду. – Чем докажешь? – Чимин пьяно усмехается, и недокуренная сигарета явно случайно падает на асфальт. – Черт… Хосок вертит перед его лицом пустым стаканом. – Если ты повеселиться решил, то Юнги – явно не тот человек, над которым можно шутить, – он отделяет каждое слово, пытаясь убедиться, что Чимин действительно его слушает и понимает. Но он лишь смотрит рассеянным взглядом куда-то в асфальт, продолжая подпирать кирпичную стену и пачкать свою распахнутую рубашку. – А теперь ответь мне, что это за дрянь. – Я не знаю… – тихо бормочет Чимин, взъерошивая волосы рукой. – Не ври, – Хосок чувствует, что начинает терять терпение. Это служит тревожным сигналом для него – когда кто-то пытается причинить что-то плохое Юнги. В такие моменты Хосок вряд ли способен себя контролировать. – Говори правду, черт возьми. – Да не знаю я… – Чимин говорит громче, но его слова Хосок все еще разбирает с трудом. – Это не мое, я просто… – он замолкает, по-прежнему не поднимая головы и рассеянно бродя взглядом где-то под ногами Хосока. – Я… – Ну все… – нервно вздыхает Хосок. – Я возвращаюсь обратно и рассказываю Юнги обо всем, что увидел. – Нет… – отрицает Чимин, но отрицает вяло и слабо, не пытаясь остановить его, не пытаясь даже ухватиться рукой за край его толстовки и попробовать возразить настойчивее. Он выглядит только слабее и бледнее с каждой минутой, особенно в блеклом свете уличного фонаря, но Хосоку плевать на его внешний вид и состояние, когда он злится. Если он сейчас под той же дрянью, которую пытался подмешать Юнги, то это полный пиздец. – Не нужно… Но Хосок уже его не слушает – он распахивает настежь двери и ныряет обратно в прокуренную темноту клуба, тут же направляясь к барной стойке, надеясь как можно скорее найти Юнги. Но Юнги больше нет на месте – Хосок с трудом улавливает его макушку в толпе у самого выхода, отставляет стакан на стойку и бездумно направляется следом, теперь уже нагло расталкивая всех по пути. Раз, два, три… серебристая машина Чимина трогается с места в эту самую секунду. end of flashback

.

Сигареты в тощих пальцах Юнги ломаются одна за одной с тихим хрустом, как ломались бы люди при сильном ударе по позвоночнику или вот так, как сейчас, – морально, от психологического давления или как там называют эту ересь, когда каждое услышанное слово как острие ножа, вставленное в грудную клетку и несколько раз прокрученное. «Никому нельзя доверять – стоило выучить это еще там, в Тэгу». – Я ходил переулками, чтобы легче было следить, – Хосок запинается и сбивается, голос его дрожит, а взгляд прикован к тому, как Юнги постепенно опустошает пачку с сигаретами, разламывая каждую и оставляя остатки в пепельнице. Успокоиться не помогает. Ни черта не помогает, на самом деле. – С каждым шагом отходил от клуба все дальше, путался среди темных дворов и улиц, в которых можно было очень легко потеряться. Не знаю, почему увязался за тобой – может, переживал. Всего за месяц до этого какая-то девчонка после вечеринки бесследно пропала. «Я – не какая-то девчонка». – Я, правда, остановился на одном из поворотов, когда ты почти дошел до автобусной остановки, решил вернуться, пока не потерялся окончательно, тем более за тобой вроде как никто не следил… кроме меня, конечно, – Хосок прокашливается и делает такой глубокий вдох, что Юнги при одном взгляде на него больно становится. Он уже разучился вдыхать полной грудью. – А потом… ты знаешь. Ломается последняя сигарета, Юнги мнет пустую пачку в руках и склоняется над кухонным столом, зарываясь пальцами в волосы и сдерживая крик, рвущийся наружу. Он вспоминает все до малейших деталей – синяки и гематомы на теле, содранные в кровь костяшки, адскую, почти невыносимую головную боль в первые несколько дней, которая и стала причиной того, что он постоянно бесконтрольно засыпал. Если бы Хосок вовремя не поменял его стакан с водой – Юнги бы, наверное, загнулся еще до аварии; да, вообще-то, и самой аварии бы не произошло. Отравили бы чем-то, спрятали в такой специальный черный пакет для мусора (читай: трупов), какие обычно в кино бывают, отвезли бы на какую-нибудь пустошь на окраине города и закопали бы. И все, прощай, Мин Юнги. Не самый худший расклад – звучит даже лучше, чем так, как сейчас, когда он гниет в стенах своей квартиры и проклинает прошлое, сделавшее его психом, чертовым шизиком, который теперь ни на день остаться в одиночестве не может. Может, к черту это все, и сдаться в какую-нибудь психушку добровольно? Все равно все та же пустошь, только там Юнги будет сам копать себе яму. – Можешь спросить у Чимина, сбил ли он тебя специально или просто с управлением не справился, – Хосок пожимает плечами и пытается выглядеть безразлично, хотя в глазах у него – гребаное отчаяние, по силе почти такое же, как и у Юнги. – Заодно пусть расскажет, с чего вдруг ему понадобилось в могилу тебя свести. – К черту его, – бормочет Юнги, закусывая губу почти до крови и крепко зажмуриваясь, склоняя голову еще ниже над столом и почти вырывая волосы руками. – Это не шутки, – продолжает Хосок, а у Юнги в голове его слова уже начинают путаться в сплошную кашу, бессмысленную смесь звуков, из которой не возьмешь ничего стоящего. Юнги даже ловит себя на мысли о том, мог ли Хосок это все придумать, но быстро отбрасывает эту мысль – Хосок из тех, кто лгать не умеет. Хотя лучше бы услышанное было ложью. – Мне жаль, что я не пошел дальше и не вызвал копов сразу, когда это нужно было. – К черту, – повторяет Юнги, на этот раз громче; его голос предательски дрожит, но он не собирается плакать. Он с трудом переводит дыхание, чувствует болезненный ком в солнечном сплетении, пока в голове все такое глупое, обрывчатое и бессвязное, больше похожее на сюжет какого-то дешевого подросткового сериала из категории детективов с приставкой «недо». Юнги никогда бы не подумал, что станет главным героем одного из них. – Тебе вот лучше стало, когда ты мне это все рассказал? – Нет, – Хосок сглатывает, опуская взгляд, как провинившийся ребенок. Юнги с трудом поднимает голову и пристально смотрит на него. – Но разве ты не должен был знать, кого так близко к себе подпустил? «Кому из нас двоих теперь отвечать за последствия?» Хосок поднимается из-за стола, упираясь в стеклянную поверхность ладонями и смотря на Юнги сверху вниз – осуждающе, как будто из виноватых здесь только он. Так близко – это как? В чем эта близость измеряется? В доверенных только Чимину рассказах о бродящих по квартире призраках, в криках по ночам, в кофе и сигаретах, в ночном выпуске новостей по телевизору; быть может, в объятиях или поцелуях, в часах или секундах, в свете или темноте, в словах или в молчании? А может быть, близко – это на самом деле очень далеко, дальше, чем возможно, чем изначально было предусмотрено? Может, подпуская ближе, Юнги наоборот отталкивал? Может, в его жизни все получается наоборот? – Не разберешься с ним сам, так это сделаю я, – серьезно произносит Хосок, и больше ни следа не остается от его осторожности и неуместной застенчивости. Если бы он сейчас вдруг злорадно засмеялся, Юнги бы ни капельки не удивился. – Позвонишь. Он шаркает ногами по полу, в прихожей надевает обратно свои ярко-красные кеды, туго зашнуровывает, накидывает зашитую во многих местах джинсовку и захлопывает дверь так громко, что в тумбочке на кухне тихо звякает посуда. Хосок разбивает и уходит, оставляя осколки поблескивать в свете полуденного солнца. Юнги не идет его провожать – кладет голову на стол, прижимаясь щекой к холодной стеклянной поверхности и совершенно безразличным, опустошенным взглядом утыкаясь в одну из столешниц. Вот Чимин стоит у плиты и пытается приготовить ужин, вот Чимин варит себе свой отвратительный кофе, зажав сигарету меж пухлых искусанных губ, вот оборачивается и робко улыбается в ответ на какую-то повседневную реплику Юнги или шутку о том, что он действительно заделался здесь домохозяйкой; вот Чимин садится напротив, складывая руки на столе и пристально, без тени улыбки смотря Юнги в глаза, вот он продолжает кусать губы, начиная рассказывать о том, что пары по-прежнему скучные, что некоторые однокурсники спрашивают, все ли у Юнги в порядке, как скоро он придет. Вот Чимин улыбчивый и добрый, осторожный и робкий, искренний и немного уставший – повседневный Чимин. Вот Юнги осознает, что все это было притворством. Вот Юнги пытается убедить себя в обратном, но желание перерезать самому себе сонную артерию самым острым кухонным ножом становится сильнее веры в то, что люди из его окружения на самом деле хорошие. Вот Юнги вспоминает, какие на вкус губы Чимина, и тут же мысленно копает очередную яму на кладбище из воспоминаний, не жалея уже ни себя, ни просеивающихся сквозь пальцы остатков прошлого. Правда в том, что Юнги никогда себя не жалел. Вот Юнги сметает в мусорный пакет все свои футболки, которые носил Чимин (которые все еще пахнут Чимином), забытую им зубную щетку, записку с номером телефона (из головы его уже не выбросишь), всю купленную им еду, все его следы, все последние оставшиеся намеки на его присутствие. Не помогает. Вот Юнги запирается в ванной и плачет, вот Юнги устает ощущать соленые слезы на своем лице и губах и смывает их холодной водой; вот Юнги, который смотрит в зеркало и хочет разодрать ногтями собственное лицо, вот Юнги, который возвращается в спальню и падает на кровать, смотря в потолок и прокручивая в голове события вечеринки. Вот Юнги ловит себя на мысли, что практически никого и ничего не помнит, а затем проваливается в неспокойный сон. Вот Юнги просыпается и вспоминает, что у Чимина все еще есть запасные ключи от его квартиры. Случайное падение из окна девятого этажа начинает казаться не самой плохой идеей.