Moments

If you can just get your mind together Then come on across to me We'll hold hands and then we'll watch the sunrise From the bottom of the sea Jimi Hendrix, 1968

Типовая комната в многоэтажке: стол, кровать, настольная лампа, бросающая неровный жёлтый круг света на колени двух парней, склонившихся над журналом. Журнал самодельный – обложка спёрта с какой-то заводской проходной, на плотных разлинованных листах, среди бережно вклеенных, чуть размытых фотокопий, расцветают нарисованные уверенной рукой психоделические узоры. За окном сгущаются ранние зимние сумерки, за окном медленно догнивает недостроенный социализм, где-то там однокурсники ещё сидят на скучных лекциях, готовясь стать честными советскими инженерами и достойными членами общества. Двое в комнате не хотят становиться честными инженерами, конструкторами, героями труда и так далее. Они хотят играть музыку. И вовсе не ту, что преподают в консерваториях. Даже родители Вовы, которые всегда поддерживали сына в его «внеклассных» увлечениях – лишь бы оценки были хорошими – не понимают, насколько это намерение серьёзно. Увлечения это прекрасно, думают они. У нас разносторонне развитый мальчик. Вот только водится со всяким хулиганьём… видимо, по доброте душевной. - … больше пятисот тысяч зрителей, - читает он вслух. – Принимали участие такие коллективы и исполнители, как Grateful Dead, Jimi Hendrix,The Who... - «Зе Ху», ага, - Виталик тычет пальцем в фотографию длинноволосых музыкантов. – Видал, какие штаны? Журнал Вове одолжила на один день и под честное слово знакомая хиппующая художница. Он не большой любитель культуры хиппи, но всё, что хоть как-то связано с музыкой из-за железного занавеса, интересует его чрезвычайно. Кто-то из друзей художницы, побывав за рубежом, рискнул и протащил через границу подборку фоторепродукций. Американские фотографы охотно снимали прошедший в шестьдесят девятом гигантский фестиваль «Вудсток». На картинках – счастливые, танцующие юноши и девушки в цветочных венках, индейских пончо, бусах и браслетах. - Словно другая планета, - говорит Вова, перелистывая страницу. Пятьсот тысяч зрителей. Танцующих, качающихся в такт музыке, подпевающих… Немыслимая картина. - Ух ты, какая! – Виталик смущенно хихикает. На фотографии – стройная девушка с обнажённой грудью. - Свобода нравов, сексуальная революция, - Вова повторяет услышанное от приятелей-хиппи. – Нам такое не светит… - Ой, да ладно, в общежитии текстильщиц таких сисек – вагон, - непоследовательно возражает Виталик. - Просто подходы знать надо… А это, что, парни? Две фигуры на фоне толпы слились в вызывающе страстном поцелуе. Лица полускрыты волосами, не разобрать, но плечи у обоих широкие. Может, и парни. - Свобода нравов… - беспомощно повторяет Вова. Ему вдруг на мгновение становится неуютно от взгляда на это фото. Что-то шевелится внутри… незнакомое, непонятное. И до странного остро ощущается, как крепко прижимается к нему Виталик худым и костлявым, но странно горячим плечом. - Смело, - неожиданно говорит Виталик, всё не отрывая глаз от фото. – Очень смело, даже для них… - палец его рассеянно указывает куда-то в направлении мирового империализма, и почти упирается в полузасохшую на окне герань. – Вот так вот при всех встать и продемонстрировать, что ты не такой, как все. Не каждый решится. - У нас бы их посадили, - Вова пожимает плечами. Непонятно, почему, но ему чудится обвинение в реплике друга. Будто бы лично он тоже должен что-то такое продемонстрировать, «из ряда вон». А он что… он ведь обычный парень. Просто любит музыку и книги… просто почему-то так сложилось, что музыка ему нравится сплошь антисоветская, а книги – запрещённые. - Давай репетировать, что ли, - со вздохом, нехотя Виталий распрямляет ноги. – Скоро родители вернутся… Сам настоял, первым схватился за гитару – а играет кое-как, точно всё время отвлекается на что-то. Не ладится, не клеится, рассыпается на разрозненные аккорды витиеватая диппёпловская мелодия, которую они пытаются разучить. - Зачем всё это, Вов? – бросив инструмент, он неожиданно вскакивает и подходит к окну. – Зачем эта музыка, зачем она нам? - А что не так? Может, другую песню… - Не в песне дело… понимаешь, когда мы её играем, мне кажется, будто мы что-то значим. Будто мы изменим мир. Только это же неправда. Вова встаёт, подходит к товарищу, не зная, что ответить, застывает молчаливой, нескладной фигурой за плечом. В оконном стекле – их отражения. Да, не лица с обложки, не «Зе Ху», что уж там. - Мы кое-как получим дипломы, распределимся на производство, будем клепать самолёты для Родины… отработаем четыре десятка лет, выйдем на пенсию, умрём. Если раньше от синьки не загнёмся, конечно. - Нет. Так не будет, - твёрдо говорит Вова, касаясь его плеча. Виталик поворачивается, в странно тёмных сейчас глазах – непривычная мука: - А как будет, Вов? - Не знаю, как. Как угодно, только не так. Не «как положено». Не «как у людей». Может, мы не изменим мир, может, даже одну шестую его не потрясём, но это наша жизнь, и мы вольны прожить её так, как хочется. Не так, как хочет партия, родители или кто-то ещё. - Антисоветчик ты, Холстинин, - наградой за внезапную откровенность ему становится озорная улыбка. И тёплые руки ложатся на плечи, лишая всякой возможности оторвать взгляд и уйти. – За то и люблю… Сердце на мгновение пропускает удар, хотя с чего бы? Это фигура речи, не более… - Представь, что это наш Вудсток, - шепчет Виталик и тянется к нему. Их первый поцелуй – лёгкий, почти невесомый. Больше символ, чем действие. Вова знает – его друг сейчас представляет себе, как многотысячная толпа ревет и аплодирует им. Просто потому что у них есть смелость взять и поступить не «как положено». И он почти слышит эти крики, видит зал – ну не на пятьсот тысяч, конечно, но все равно переполненный. Люди кричат, скандируя – не их имена, нет, что-то более короткое и звучное, но Вова почему-то чувствует, что приветствуют именно их. «Если мы и не изменим мир, то хотя бы попытаемся изменить одну шестую его, в которую нас забросила судьба. Только будь со мной, пожалуйста, будь со мной».