Moments

– Не берегут они твою психику, – участливо говорит Кипелов. – Изверги! Улыбка его демонстрирует, что он, конечно же, не всерьез. «Изверги» и не думают обижаться. – Ой, Валера, можно подумать, с твоей психикой за эти годы что-то стряслось, – только и фыркает в ответ Дубинин. Миша не очень понимает, о чем они, но слушает очень внимательно. С того момента, как Кипелов пришел на репетицию, он вообще весь обратился в слух. Сидит, застыв, как изваяние, и во все глаза смотрит на гостя. Вот ведь, казалось бы, пятый год в группе, должен уже избавиться от пиетета перед окружающими его «живыми легендами»… а все равно оробел при виде очередного кумира своих юных лет. – Да-а… только алкогольное опъянение меня и спасало, – усмехается этот самый кумир, осторожно заглядывая в чашку чая в руке – не превратился ли тот, часом, в спирт по воле всемогущего басиста. – Вот, а ты отказываешься от такого ценного… терапевтического средства! – Ну теперь в этом смысла нет, вы ж мне глаза не мозолите каждый день. Со своими… неуставными отношениями. – А Миша вот не возражает, – Виталий поворачивается к нынешнему вокалисту и подмигивает. Тот отвечает рассеянной улыбкой. – Новое поколение ко всему привычное, это точно, – легко соглашается Кипелов. – Мои-то знаешь, тоже… проще ко всему относятся. Хоть и стараются мне на глаза не попадаться. В отличие от некоторых. – Да что мы такого творили-то? – возмущение Дубинина, надо признать, несколько наигранно. Судя по взгляду, брошенному на скромно сидящего в углу Холста, ему явно есть, что вспомнить. - Ох, да взять хотя бы ту сцену в девяносто… не помню, каком. Когда Вова тебя за волосы тащил в номер и орал, цитирую, – Валерий поднимает палец, – что намерен тебя «ебать во все отверстия, потому что ты его собственность». У Миши неиллюзорно так отвисает челюсть. Он силится представить себе эту сцену, но тщетно. И ждет, что Виталий начнет бурно опровергать озвученное, но… – А самое обидное, Валер, – неожиданно хихикает басист, – что эта скотина была тогда слишком пьяна, чтобы осуществить угрозу. – … Он всегда такой был, – комментирует Холстинин, когда гость уже покинул студию, тепло попрощавшись со всеми. – Из кожи вон, лишь бы всем казаться белым и пушистым. Я всегда поражался. Вечером, как все – пьяный в хлам, Маврик его таскает в сортир блевать раз за разом, администраторша гостиницы от него по углам прячется, задницу прикрывая… А утром, ты посмотри – весь такой свеженький, благоухает, ну чисто ангелочек! Фанатки ему букет всучили, так он глазки в пол, «ой, спасибо», и румянец на щеках, как у девицы. Будто не он вчера в форточку матерные частушки орал, про пизду и далее. Можно подумать, по голосу не узнают. – Ну что ты ему рассказываешь, – улыбается Дубинин. – Ломаешь светлый образ! Этак у Миши ничего святого не останется. Мало ему нас с тобой… – А мне, может, не нравится, что он на Валеру так смотрит, – строго сдвигает брови Владимир. – Не как на коллегу по цеху, а снизу вверх… – Много ты знаешь, как надо на коллег смотреть, – физиономия басиста становится крайне глумливой. – Снизу, сверху… – Можно мне сказать, а? – Миша с трудом вклинивается в перепалку. – Я прекрасно понимаю, что Валерий Александрович обычный человек, со своими особенностями. А не божество. Меня больше его воспоминания шокировали, если честно… – А. Ну, это, – Дуб пожимает плечами. – Мы за столько-то лет знаешь, сколько перепробовали… разных… – Стратегий построения отношений, – веско говорит Холстинин. – Но самые нездоровые из них были отброшены. Это Валере вот всегда надо было, чтобы красиво… чтобы драма была. Ревность, страсть, мордобой, анонимные записки, надушенные «шипром» за три рубля. И чтоб все кругом следили с замиранием сердца – убьют друг друга «влюбленные» или таки нет? – И все-таки у тебя с ним что-то было, – качает головой Дубинин. Холст демонстративно закрывает лицо рукой.. - И в миллионный раз за тридцать лет я тебе отвечаю – не было! Я ж не про себя сейчас. – Да знаю я, про кого, – отмахивается басист. – И все-таки… – Иди ты в баню, – Владимир устало поднимается со стула, выдергивает шнур гитары, начинает собираться. – Короче, что я хотел сказать, Миш… с возрастом вся эта фигня надоедает. Все больше хочется просто быть рядом… помогать в мелочах, понимать без слов. Просто засыпать вместе, в конце концов. И никаких больше сомнений, и ничего больше доказывать не надо. – Короче, унылая ваниль, – согласно усмехается Виталий. Гитарист смотрит на него внимательно. – Вижу, давно я тебя за волосы не таскал. – Окстись, Петрович, сколько тех волос нынче осталось? Спасибо что вообще есть чем череп прикрывать… Они выходят втроем, запирая студию – остальные еще раньше разбежались. Дуб прикуривает сигарету, пока Володя прогревает двигатель. – Мы как-то даже попробовали… друзьями остаться, – говорит он с кривой усмешкой. – Оба женаты были, решили, пора остепеняться. Три месяца ни-ни – здороваемся за руку, говорим только по делу. А потом концерт… а на сцене это, знаешь… когда энергия так и прет, я на Вовку посмотрел – а он весь такой… и глаза горят, и плечи развернулись, и штаны эти обтягивающие, что не скрывают нихрена… а когда он девкам в зале улыбнулся, я там чуть не помер. В общем, взял его после концерта за шкирку и тащу в какую-то подсобку. Там швабры какие-то, на нас с потолка труха сыплется, а мы… Не удержались, в общем. Хреновая это была идея, завязывать с отношениями. В таком случае надо по разным континентам разбегаться, наверное, чтоб сработало… Да и то не факт. – А потом вываливаемся мы из той подсобки, – незаметно подошедший Холст улыбается во все тридцать два. – После концерта потные, тут еще всю пыль на себя собрали, паутину… волосы всклокочены, рожи безумные! А навстречу нам – Кипелов. Он как раз после концерта душ успел принять. Волосы, значит, чистые, на шее полотенчик беленький, в руке чаек травяной… И смотрит он на нас, как на демонов ада. – И выдает такууую матерную тираду – даже я таких слов не знал тогда! – смеется Виталий. – Вот, а ты говоришь… – А я разве что-то говорю, – ворчит Миша себе под нос, глядя, как они идут к машине. – Я вообще молчу.