"Fallout"

Люминесцентные лампы слишком яркие, и Молли их ненавидит. Они заставляют ее проснуться раньше, чем обычно, и мешают ей заснуть, с таблетками или без них. Однако что-то кажется неправильным, потому что эта кровать не похожа на ее собственную; во-первых, не хватает одеял, и подушки не такие мягкие, как у нее. И вообще нет ни одеял, ни подушек. И простыней, если уж на то пошло. И потолок слишком высокий, совсем не как у нее дома. Потом она вспоминает. Она не должна быть живой. Она все сделала идеально, она знает – разрезала вдоль, перерезала вену. Горячая вода, чтобы кровь продолжала вытекать. Алкоголь. Почему она еще жива? Она открывает глаза и видит ослепительно белую комнату. Молли требуется около десяти напряженных минут, чтобы понять, что она в больнице, на голом матрасе на полу. Санитар просовывает голову в ее комнату, а когда Молли непонимающе смотрит на него, он подпрыгивает. - Вы проснулись, - говорит он, быстро приходя в себя, когда она смотрит на него. – Я, э-э, я сообщу доктору. Молли изо всех сил пытается подняться и, встав, понимает, что не только на ее матрасе нет простыней, одеял и подушек – в ее комнате вообще почти ничего нет. Здесь нет окон на улицу, ничего, чтобы помогло ей узнать, где она находится. В туалете нет зеркала, только самое необходимое. Она толкает дверь, которая представляет собой гладкую поверхность из холодной стали, но та прочно заперта. Изоляция. От этой мысли у нее мурашки по коже, и она снова садится на матрас, ее глаза блуждают по комнате. Изоляция, и санитар, вероятно, был здесь проверить, не попыталась ли она убить себя. Дверь открывается, и на нее смотрит миниатюрная женщина в гигантских очках. - Итак, - начинает она. – Вы в Бартсе. Как ваши дела? Вы счастливы, что живы? Молли сердито смотрит на нее и отворачивается, чтобы посмотреть на пустую белую стену, пытаясь понять, как выбраться отсюда и закончить дело. Или, если она могла бы найти способ, она бы закончила начатое здесь. Она слышит вздох и звук закрывающейся двери. В течение следующих нескольких дней Молли близко знакомится со своей камерой. Она не уверена, сколько их было. Восемь шагов в одну сторону, поворот. Девять шагов в другую, поворот. Снова восемь шагов, поворот. И ее жалкая пародия на кровать. Никаких простыней, наверное, потому, что она могла бы попытаться на них повеситься. Никаких одеял, по той же причине. Никаких подушек, потому что она могла бы попытаться задушить себя ими, будь у нее достаточная мотивация. Нет окон, из которых она могла бы выпрыгнуть или которые могла разбить, чтобы порезать осколками запястья. Нет зеркала. Она замечает похожую на электрическую розетку и недолго пытается оторвать металлическую панель розетки от стены, но безуспешно. Она пытается оторвать ее все время между проверками, прежде чем бросить это невозможное дело. Она смотрит на яркую флуоресцентную лампу и пытается придумать, как добраться до нее, разбить ее на острые осколки, но она слишком невысокая, на матрасе или нет. Даже прыгает она недостаточно высоко, чтобы дотронуться до нее, не говоря уже о том, чтобы разбить ее. В ее комнату время от времени заглядывает санитар, может, раз в пятнадцать или двадцать; Молли не уверена, сколько времени проходит между проверками, потому что они забрали все, что помогло бы ей отслеживать время. Все, что она знает, это то, что ее слишком часто проверяют. Неужели они думают, что она хоть что-то сделает за это время? Медсестра приходит время от времени, дает ей таблетки и отказывается уходить, пока Молли их не примет. После того, как Молли принимает их, она заставляет ее высунуть язык, чтобы показать, что она не прячет их под ним. Молли это ненавидит. Доктор Очки иногда спрашивает Молли, как она себя чувствует, рада ли она, что еще не умерла. Молли всегда отказывается что-либо говорить. Она ненавидит ее, ненавидит однообразие, ненавидит ходить бесконечными кругами, пытаясь думать хоть о чем-то. В конце концов, Молли приходит к выводу, что это невозможно. Побег из ее запертой камеры невозможен. Оторвать эту электрическую розетку от стены невозможно. Завершить самоубийство здесь невозможно, и до чего же нелепо, что она провалилась в первый раз. На самом деле, это и есть Молли, правда? Провал. Она сворачивается на голом матрасе клубочком и пытается снова заснуть. Большую часть времени ей это не удается – без таблеток она не может заснуть так же быстро и спать так же хорошо. Свет отвлекает, слишком яркий и слишком шумный. Она продолжает слышать топот санитаров у двери, которые проверяют ее и других пациентов, иногда слышит чьи-то крики. Однажды ее разбудила целая группа медсестер и врачей в коридоре, спешащих в другую комнату. Нет ничего, что могло бы заглушить шум, и она крепко закрывает глаза и пытается заставить себя уснуть, снова, и снова, и снова. Она впадает в дремоту, хотя никогда не знает, сколько времени прошло. Она никогда не знает, сколько сейчас времени, сколько она спит между проверками. Они кажутся короткими. Ей снятся кошмары, кошмары о Джоне, Шерлоке и Джиме, а иногда ей снятся кошмары ни о чем конкретном, но она просыпается в ужасе. Сначала она пытается следить за тем, сколько раз спит, но после трех раз теряет интерес, считает, что время больше не имеет значения. Медсестра приходит и уходит, а Молли послушно пьет лекарство и пытается снова уснуть. Она также не отслеживает, как часто это происходит. Первый перерыв в рутине – они открывают дверь, а та остается открытой. Она моргает устало, неуверенно. - Давайте, - говорит медсестра, подзывая ее. – Пора переселить вас в более удобное место. Вы сможете спать лучше. Молли задумчиво кивает и идет за ней. Хороший сон – было бы неплохо. В следующий раз она просыпается уже в общей психиатрической палате на обычной кровати с простынями и тонким одеялом, а другая медсестра настойчиво трясет ее за плечо. - Пора вставать, - говорит она и протягивает ей две таблетки. Зная процедуру, Молли проглатывает их, высовывает язык и переворачивается, чтобы снова заснуть. Эта кровать намного лучше, чем ее голый матрац, и ей нравится одеяло. Если она собирается провести остаток своей жизни во сне, это будет не самым плохим местом. - Нет, нет, - говорит медсестра, тряся Молли за плечо. – Разве ты не хочешь увидеться со своими гостями? - Нет, - просто отвечает Молли, не открывая глаз. Она выпила таблетки, почему эта медсестра не уходит? - Что ж, - говорит медсестра, ничуть не расстроенная. – Вы можете не встречаться с ними, если не хотите; но сегодня вы должны начать терапию, и вас ждут на встрече. Эллен, вам тоже пора вставать, вы уже достаточно давно здесь, чтобы знать правила. Молли резко выпрямляется, поворачиваясь, когда слышит странный вздох. В комнате стоит еще одна кровать, и высокая женщина лет двадцати пяти, очень худая, встает с постели. Ее каштановые волосы короткие, всклоченные, подстриженные непрофессионально близко к голове. - Встреться с посетителем, - сухо советует она. – Это лучше, чем та хрень, которой нас кормят на терапии. Молли хмурится, ей не особо хочется вставать с постели, но очевидно, что медсестра не позволит ей остаться. Ей не нравится идея терапии – не нравилась, даже если бы соседка по палате не сказала, что это ерунда. На самом деле, она не думает, что это будет что-то кроме хрени, и ей тоже не нравится, что ее ждут там. Не зная, что еще можно сделать, она встает. - Хорошая девочка, - одобрительно говорит медсестра и ведет ее в маленькую комнату для посещений, в которую Молли определенно не позволили бы войти одной. Там два стула и маленький стол, все они привинчены к полу, а на стульях настоящие подушки. Ужасные подушки, да, они бугристые и не выглядят удобно, но тем не менее они есть. Очевидно, что Бартс хочет произвести впечатление на посетителей психбольницы, или, может быть, они верят, что любой посетитель сможет предотвратить попытку Молли удушить себя подушками. - Молли, - говорит Джон, вставая и вытягивая руки, словно хочет обнять. Он сидит на стуле ближе к двери, и Молли приходится протиснуться мимо него, чтобы добраться до второго стула. Она игнорирует его протянутые руки и безучастно смотрит на него. - Что ж, - бормочет он в замешательстве. – Тебе лучше? Молли не отвечает, просто продолжает смотреть на него. Почему он вообще здесь? Он неловко прочищает горло и продолжает, словно Молли ему ответила. - Мы с Шерлоком подоспели к тебе как раз вовремя, и я пережал тебе вену, пока не приехали медики, - объяснил он. Молли хочет сказать ему, что не просила, но говорить слишком сложно. Он не выглядит особенно расстроенным или сердитым, просто усталым. – Можешь сказать мне, почему ты это сделала? Молли не отвечает. Если это единственная причина, по которой пришел Джон, то она хочет, чтобы он ушел сейчас, а она послушает ту хрень, которая, по словам Эллен, ждал ее на групповой терапии. У нее все равно нет ответа для него. Что она может сказать? Слова слишком пусты, слишком бессмысленны, чтобы выразить то, что она чувствовала, что она не чувствует сейчас. Все, что она могла сказать, без сомнения, кто-то сказал где-то раньше, и это не выражает всей глубины причины. Проходят минуты, хотя она не уверена, сколько именно, и она внимательно его изучает. Он выглядит уставшим. У него мешки под глазами, которых раньше не было, хотя она не уверена, что заметила бы их. Вероятно, Шерлок заставил его бегать всю ночь ради какого-то дела, которое упало на какого-то другого патологоанатома, если там вообще было тело. На нем клетчатая рубашка с закатанными до локтей рукавами и кремовые брюки цвета хаки. Джон никогда особо не разбирался в моде, в отличие от Шерлока, хотя Молли никогда это не волновало. Он тоже смотрит на нее, изучая детали ее внешности. Она знает, что выглядит не лучшим образом, выглядит далеко не нормально; она растрепанная, босая, в тонком больничном халате. Даже если какая-то часть ее сознания ворчит, что она должна переживать из-за этого, ее это не волнует. Молли неудачница, и неудача во внешности – это всего лишь еще одна деталь вдобавок ко всему остальному. Джон вздыхает. - Что ж, необязательно отвечать сегодня. В следующий раз я постараюсь принести тебе одежду.