Make love, not war

      …Страшно.       Больно, холодеют пальцы, а еще он совсем не чувствует ног. Над ним кричат и ругаются: кажется, это отец и госпожа Аяме, самый лучший ирьенин в селении. Он болен? Ранен? Или уже умирает?       Так глупо.       Голоса…       — Дайки, не пори хуйню, дай пацану помереть спокойно, ведь калекой останется!       — Ты поступаешь неразумно, даже если он выживет, то все равно не сможет быть шиноби…       — Заткнись и выметайся отсюда, выродок…       Шинджоку-сама, лучший стратег селения, смотрит на него брезгливо и презрительно, он видел такой взгляд однажды, когда довелось охранять дочку дайме год назад — так дайме смотрел на старую служанку, склонившуюся просить у него милость за внука…       Отец молчит и смотрит мрачно…       А ночью утыкается лбом в его грудь и всхлипывает без слёз, не замечая, что давно разбудил.       — Прости, прости… не могу… не могу ещё и тебя…       И от этого страха грудь сдавливают невидимые обручи, он задыхается…       Зачем, зачем отец оставил так? Лучше бы добил. От него и так пользы клану было не много, а теперь? Калека, нахлебник, слабак… У родителей ещё может родиться сильный сын, так зачем?.. Он теперь ненужный.       Шинджоку-сама прав…       Дни и ночи, наполненные отчаяньем. Аяме-сама вертит его, как куклу, а отец прячет ножи и кунаи, просит держаться. Что ж, он будет жить ради отца. У него еще есть руки. Непослушные и слабые, как у младенца, но все же живые. Когда… если отца не станет, он избавит клан от обузы. А пока будет делать все, что требует Аяме-сама. Ради отца…       Вздрогнув всем телом, Буцума проснулся.       Солнце давно уже встало, дети спорили и чем-то гремели во дворе. Он приподнялся, с радостью ощущая, как ноет поясница, как мелкие иголочки впиваются в затекшее бедро. Сон, просто дурной сон…       Сенджу передернул плечами. Вспомнилось внезапно влажно-шелковистое прикосновение языка Учихи, прошедшегося по коже, вдруг обретшей чувствительность обнаженных нервов. Хорошо, что ему это не снится…       Таджима поморщился и потёр висок. Чёртов Сенджу. Второй раз он ловит его кошмары. Интересно, Буцума постоянно так живёт, или эти сны спровоцировало гендзюцу?       Впрочем, неважно, в любом случае, портить свои нервы Учиха был не согласен. Перед глазами всё ещё стояла мёртвая улыбка соклановца из воспоминаний Сенджу. Сайки… они учились вместе. Смешной, забывчивый и странно неуклюжий для шиноби. Таджима знал, что он погиб от рук Сенджу, но не думал, что его отряду довелось столкнуться с группой Главы Лесного Клана.       Только подумать… если бы у Сайки осталось чуть больше сил, сейчас бы у Сенджу был совсем другой глава. После таких ран если и выживают — не встают, и то, что Буцума не только встал, но и сумел стать одним из сильнейших шиноби своего клана, только его заслуга.       Учиха вздохнул, вспоминая теплую золотистую кожу под своими губами. Вот почему этот Сенджу не может увидеть во сне что-нибудь более приятное? Если он и на третью ночь вздумает смотреть какую-нибудь гадость, Таджима точно вмешается…

***

      Воистину, главное качество для шиноби, это не кендзюцу, и не сила техник, а терпение и выносливость. Хорошо еще, что собственные дети достаточно воспитаны, чтобы не возмущаться его «трусливым» решением. Шинджоку он заткнул предложением вместо пустой болтовни работать над защитой от гендзюцу, паре особо упертых дал в морду, наорал на патрульных и отправился разбираться с документами.       В поселении шум. Никто не кричит, не ругается, по сути, даже чужих голосов не слышно. Но в поселении шум — он слышит это даже в рабочем кабинете.       Потому, что это поселение шиноби. И в воздухе висит взвесь напряжения и недовольства.       Решение, выдвинутое Главой и поддержанное Советом, вызывает незамедлительную реакцию — как камень, брошенный в пруд, оно пускает круги по воде. Клан недоумевает, клан шепчет: «это действительно необходимо? Такого никогда не было…»       Но за теми, кто злится, Буцума всё же слышит вздохи облегчения. На самом деле, таких много — клан ещё помнит тот ужас, когда приходилось убивать своих детей. Ещё живы очевидцы — но эти, в большинстве своем лучше владеют собой. Они не будут говорить вслух.       Ну, а недовольный ропот быстро стихнет под его тяжёлым взглядом.       «Со скалой бодаться бесполезно — скорее лоб расшибёшь, чем с места сдвинешь». Что ж… он не просто так получил своё прозвище.       За своё решение он будет стоять до конца.       Сенджу устало вздохнул. Он мог признать — если рассмотреть ситуацию с точки зрения выгоды здесь и сейчас, то прав был Шинджоку. Ребенок — существо слабое, беззащитное и бесполезное, его смерть бьет по клану не так, как смерть взрослого, сильного шиноби. Если подумать… можно было бы подставить под удар детей, чтобы получше изучить механизм гендзюцу. Женщины еще нарожают… вот она, логика Шинджоку, логика отличного шиноби, которого не за что ненавидеть, потому, что все, что он делает, он делает ради клана. Даже подставляя под удар своих товарищей, даже отправляя на верную смерть подчиненных…       Во имя своего клана — убивать детей своего клана…       Что-то в этом было неправильное. Совсем неправильное. И пусть его решение может показаться продиктованным эмоциями, оно кажется ему более верным, чем логика Шинджоку. Погибший ребенок не вырастет, не станет взрослым, и больше пользы не принесет. Да и люди… как ни толкуй о пользе, никому легче не станет.       Он взял из стопки новый отчет, пробежал глазами и нахмурился: гонец с письмом от дайме с трудом ускользнул от погони Учих, причем, парень обратил внимание на то, что его явно пытались взять живым… повезло. Когда-то и сам Буцума с важными документами чудом ушел от погони…       Плохо. Надо поторопить Шинджоку… и предупредить, чтобы люди не разделялись…       Столько дел… а тут еще эти кошмары.

***

      Обнаружив себя в ночном лесу под ледяным дождем, Таджима уже не удивился, только вздохнул:       — Сенджу, ты издеваешься?       Сон был пронизан тревогой, тяжелым дыханием, густым запахом крови. Он ощущал Сенджу — бегущего из последних сил, срывая жилы и источник, чуял азарт погони. И решительно шагнул наперерез, врываясь в кошмар.       Быстрее бежать, быстрее уходить, пока ловушка не захлопнулась, и его не окружили алоглазые демоны. Ветер свистит в ушах и бьёт в лицо, он мчится верхними путями, с трудом сберегая дыхание. Чакроисточник покалывает мелкими иголочками от истощения, в спине словно раскалённый кунай засел…       Он крепче сжимает зубы и увеличивает скорость. Впереди тьма и ветви, позади тьма и пылающие красным глаза. Нельзя останавливаться. Иначе смерть.       «Надо бежать…»       Неожиданно перед ним вырастает тень, он дёргается, но не успевает бросить тело в сторону, врезаясь в чью-то грудь. Стальные руки смыкаются на его плечах.       Нет! Он должен бежать!       К уху склоняются чужие губы, и вкрадчивый шёпот вползает в разум:       — Ты уже прибежал.       Они падают. Тяжёлое тело прижимает его к земле, руки сводят в захвате над головой. Вспыхивает алым пламенем шаринган в глазах склонившегося над ним. И все накрывает темнота…       Таджима прижал мальчишку к земле и ухмыльнулся вспыхнувшему в его глазах на секунду страху, который тот сразу же задавил. Кажется, он знает, о чём этот сон. Сам слышал в своё время, как матерился командир одного из боевых отрядов — гонец Сенджу выскочил буквально из рук, когда они уже почти его поймали. А ведь у него были важные документы от Дайме…       Так значит, Буцума и был тем гонцом? Да ещё и в одиночку? Знал бы кто — матерился бы ещё громче.       Хм… интересно, можно ли прочитать документы во сне?       Буцума рванулся из его рук, пытаясь сбросить. Учиха перехватил его, заломил руки за спину, уткнув лицом в землю. Это было приятно — в реальности он не потянул бы в тайдзюцу против более рослого и тяжелого противника. Но в этом сне он хозяин, а Сенджу здесь лет семнадцать — гибкий, стройный, рвется отчаянно…       Он ещё многого не знает, многого не умеет. Для него многого ещё не случалось. И здесь он этого не вспомнит.       Он резко наклоняется вперёд и легко прихватывает зубами позвонок на чужой шее. Сенджу дёргается, тихо охая от неожиданности, их закручивает тёмным водоворотом и вот они уже не под пронизывающим до костей ледяным ливнем, а в сумраке тайного убежища, где мягко горят свечи.       Сенджу изворачивается, бьет; Учиха мягко отводит удар, превращая его в захват. Даже во сне трудно удержать в руках этот клубок ярости и страха. Прочные веревки обвивают запястья, стягивают локти, скручивают ноги, и вот — его враг перед ним, беспомощный, с огромными глазами, в которых отражаются отчаянье и огоньки свечей.       — Будь ты про… ммм!       Наслушавшись ругани за прошлый раз, сейчас Таджима затыкает своего врага поцелуем. А Сенджу настолько растерялся, что даже не пробует укусить.       На его губах до сих пор остался вкус дождя. Влажные, холодные — как и он весь, бежавший под потоками ледяной воды. Мальчишка замирает в его руках перепуганным зайцем и смотрит круглыми глазами.       Ну, хоть дёргаться перестал.       Таджима задевает пальцами крепления доспехов — те расходятся практически без его усилий.       — Ты замёрз? Хочешь, я тебя согрею?       Он мог бы заставить промокшие тряпки просто исчезнуть, но зачем отказывать себе в удовольствии раздеть партнера? Летит на пол скорлупа брони, кунай взрезает плотную ткань, обнажая красивое юное тело. На груди пара тонких белых шрамов — контраст с темными сосками, Таджима помнил их, как почти незаметные ниточки. В теплом сиянии свечей Сенджу похож на золотую статую, только это золото живое, бьется под кожей кровь, дышит судорожно, хватая воздух, пахнет медовой сладостью летнего леса…       Он с наслаждением проводит ладонью по его боку, ощущая весь контраст своей горячей руки и его замёрзшей кожи, позволяя себе легко пощекотать рёбра перепуганного мальчишки и улыбнуться.       — Что… что ты делаешь?!..       — Очевидно, ласкаю тебя.       Как он реагирует… растерянность, непонимание и страх, ждет боли — а чего еще ждать от Учихи? И против собственной воли тянется к теплу.       Замёрз. Действительно замёрз.       И не только физически.       — Зачем?       И смотрит так выразительно, что не составляет труда догадаться, о чём он думает.       Где подвох и кто из нас сошёл с ума?       Таджима целует его в ключицу, осторожно ведя губами по бьющейся линии пульса. Дует в ухо.       — Потому что мне этого хочется? — На пробу спрашивает он.       Буцуме всё это кажется иллюзией. Точно. Это, наверное, гендзюцу, а Учиха над ним просто издевается. Вот сейчас ему надоест, и он начнёт его пытать. Нельзя расслабляться. Нужно выбраться отсюда.       И отчего-то вся эта ситуация кажется ему смутно знакомой. Все эти верёвки, поведение и этот Учиха. Он видел его раньше?       А тело реагирует; жарко разливается тепло под кожей, там, где касается его демон, дыхание сбивается от властных поцелуев…       Страшно. И так сладко.       Он чувствует — что-то будет. Что-то, что он никогда не сможет забыть.       А Учиха властно давит на плечи, вынуждая опуститься на футон, садится сверху, обнимая, касается губ легким поцелуем, касается живота легкими прикосновениями, и внутри словно пожар разгорается, горячо… он краснеет, думая о том, что Учиха будет с ним, как с девушкой, это страшно, но страх не может побороть пробуждающееся помимо воли желание…       Таджима уселся сверху на Сенджу, сжимая его бёдра коленями и придавливая к футону, гладил золотистое тело в своих руках, выводил влажные дорожки на коже, чередуя ласку с грубостью и не давал ругаться, затыкая глубокими поцелуями.       Тот извивался под ним, шипел змеей, дёргался от прикосновений. И в глазах мальчишки всё ещё тлел страх.       Учиха недовольно фыркнул. У него ещё остаются силы на придумывание всяких глупостей?       Он стащил с себя одежду и прижался к Сенджу. Кожа к коже, приятно.       — Ну, что, ты уже согрелся?       Буцума посмотрел на него мутным взглядом, облизнул губы. Как же хорош… хоть он и враг, но Таджима был рад, что он жив. Жаль только, что приходится его связывать…       Веревка, стянувшая ноги Сенджу, исчезла, и Учиха коленом растолкнул его бедра, потершись о полувставший член. Кстати, сейчас можно попробовать кое-что новое… он сполз пониже и со вкусом облизнул влажную головку, вызвав задыхающийся вскрик.       А член у Сенджу был красивый. Толстый, длинный, гладенький. Можно было бы и поменяться с ним позициями, но на это еще будет время… а пока можно погладить внутренние стороны бедер, провести языком по венке, осторожно сжимать и перекатывать в пальцах яички, пощекотать нежную кожу под ними и вокруг входа…       Вспомнит ли Сенджу наутро, что орал и вертелся в его руках, как угорь на сковородке?       Руки Учихи везде, его губы обжигают кожу и дарят такую ласку, что не хватает дыхания. Руки сводит от неудобного положения, но это кажется незначительной мелочью, по сравнению с тем удовольствием, что окатывает его, когда Учиха проникает в него, а там, внутри, есть что-то, от чего Буцуму выгибает на футоне так, что кажется, переломится спина. И от этого места с каждым движением Учихи по телу растекаются волны огня — он никогда не испытывал ничего подобного…       Перед глазами чужие глаза, тёмные и такие глубокие, что в них можно утонуть. И он тонет. Погружается в тёмную бездну, на дне которой танцуют красные искры. Красиво. Учиха подхватывает его под спину, приподнимая бедра, и от этого ощущения становятся еще острее, еще глубже…       Он думает, что сошел с ума, и сам тянется за новым поцелуем. Учиха движется внутри то медленно, то быстро, заставляя кричать… и уже почти срываясь в пропасть наслаждения, он вспоминает, выдыхая имя с жарким стоном, переходящим в крик:       — Таджима!       И Учиха целует, глубоко, жадно, выпивая дыхание, и шепчет:       — Ты, наконец, вспомнил меня?       Горячая влага наполняет его, и в водовороте распадающегося сна он видит торжествующую улыбку.