Sans Is Suffering

— Санс… Андайн дрожала — и Санс дрожал от мгновенного сожаления. Что он сделал, что он сделал, что он сделал… С него мгновенно спала пелена, которая окутывала его, пока он касался Фриск. Мягкая пелена счастья... Под ребрами ныло от жадности; хотелось, чтобы детка проснулась и… коснулась его в ответ. Давая согласие, ведь... хотелось целовать ее дальше. И чтобы она отвечала ему легкими вздохами. Там, где он касался ее — он знал в теории, — было... чувствительно. А как было бы, если бы он… Он бы сделал ей так хорошо… Ей было бы с ним хорошо. И одна секунда. Всего одна. Нет. Миллисекунда. Быстрее скорости света. В один краткий момент все сдуло вместе с ощутимой частью алкогольного опьянения — он протрезвел достаточно, чтобы ужаснуться сильнее, дыхание остановилось, и холод теперь пронизывал его. Страх. Животный страх, какого он не ощущал уже очень давно. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо чувствовал такое. И эта новизна ощущений ужасала его, вгоняла в ступор. Он замер, не смея двигаться. Андайн… Нет, нет, нет, все не так… Он не… Он не… — Ты… Ты урод… Санса пронзила боль от того ужаса, который он услышал в ее оскорблении. Злость... Ненависть. И он заслуживал ее полностью, заслуживал, он был грязью, больным, он был худшим, он... Ха-ха… Он потерял все. Он упал на дно, и удар был невероятным. Он хотел умереть на месте. Превратиться в пыль, только бы не слышать этого больше. З а с Л у ж и Л за слу жил Андайн стояла в дверном проеме, ее кулаки сжимались и разжимались, и она была так напряжена, что, скорее всего, лишь чудеса выдержки спасали его от ее гнева. Справедливого гнева, который он был готов принять полностью. И он ждал, не имея права больше бежать. Он слишком... Устал. Лучше бы он сдался. И он сдался. На что он надеялся... Он не имел права. Что он себе выдумывал... Он не имел на это права. Он не имел права фантазировать. Только не за счет спящего больного ребенка… Умри, умри, умри. С трудом он встал на ноги и первым делом потянулся, чтобы всего лишь укрыть Фриск обратно, но не успел он взяться за одеяло, как Андайн в один прыжок оказалась рядом и оттолкнула его к двери, вышвыривая наружу. Он встретил стену и звучно ударился головой — боль пронзила его рассудок. Он не удержался на ногах: все слишком быстро, слишком... Он все еще был недостаточно трезв, чтобы удержаться на ногах, так что Санс сполз вниз по стене, держась за висок. Голова кружилась, его кости била дрожь, и этот… Боги, этот холод, этот ледяной страх. И стыд, стыд, стыд. Он закрыл лицо руками, видя краем глаза, как закрывается дверь в комнату Фриск. Время потеряло счет. Он не знал, сколько находится на полу. Санс чувствовал приступы судорог. Было отвратительно. Он был пьян, он был глуп, он был идиотом... И что должно было произойти сейчас? Он должен был что-то придумать, да-да. Нет. Нет. Новая порция судороги в районе ребер — и вверх по позвоночнику… Стрелой прямо в череп. О боже. Он пытался сконцентрироваться, но его начало тошнить. Свет был пыткой, темнота — пыткой, он не чувствовал ничего в своем теле. Только Душу, бьющуюся о ребра так быстро, что он мог задохнуться. Он мечтал умереть до того, как Андайн выйдет из комнаты Фриск… А ведь она все еще была там. Детка могла проснуться… Услышать... Задаться вопросом… Он потеряет ее, нет, нет, нет, он не мог, не сейчас Тик-так. Тик-так. Отсчет пошел. Зачем Андайн там так долго? Что она подумала?.. Что он мог бы сделать… непоправимое? Боги, нет. Нет. Она проверяла ее состояние… Ее тело? Ни за что. Ни в жизнь. Никогда. Он бы никогда… И только если бы Фриск… Если бы конфетка захотела сама... Если она разбудит Фриск — о нет, он был не готов к такой потере, только не сейчас… Он заслуживал это, заслуживал Но стой, стой... — умоляю… — он почти что не слышал собственного шепота. Заткнись, заткнись, за тк н и с ь Андайн все видела. Она видела его и то, что он… как он… Она могла не понять. Она вряд ли поняла все правильно, да и все ли она видела? Все ли? Санс пытался придумать, что сказать. А стоит ли вообще говорить что-то… Кроме... «Я люблю ее». «Я ничего не делал». Считалось ли это за ложь? Считалось, считалось, считалось. Он замер, не отпуская лица руками, когда услышал, как открывается дверь. Он был готов задохнуться, если бы только мог... если бы он не был монстром, если бы не был пустым скелетом… Он смел искать надежду? Андайн рывком подняла его на ноги, схватив за водолазку — Санс сдался сразу. Она молча тащила его вниз по лестнице, в гостиную, а Санс… Он не знал, что делать, кроме как следовать за своим наказанием. Он мог убеждать себя, что ничего не делал, что невиновен. Он мог сказать себе все, что угодно, вот только врать он не мог. И он чувствовал облегчение и бесконечную благодарность за то, что Андайн… не разбудила детку. Он ее не потерял. Сегодня. Пока что. Он был так близок к этому, он чувствовал, как выскальзывает нить из его пальцев. Нить — их связь, которую он лелеял и оберегал, потому что это все, что у него осталось. Они были в гостиной. Санс оперся на дверной косяк, не сводя тревожного взгляда с Андайн, пока та неподвижно стояла к нему спиной. Что творилось у нее в голове, он не знал и знать не хотел, но ведь… Но ведь он… Ничего не делал, нет, нет, нет… Она ждала от него чего-то? Ждала объяснений? Ждала, что все это окажется дурным сном, и — черт возьми — как же он мечтал об этом тоже! Боги, если бы все это было сном... — андайн, я… Быстрая вспышка, смазанная картинка перед глазами — и мир перевернулся. Сансу показалось... что он падает. Он падал. Колени подкосились; единственным спасением для него был инстинкт самосохранения… Но его больше не было. И это стало для него неожиданностью, ведь он только что стоял на ногах… Внезапная запоздалая боль выстрелом пронзила его висок, распространяясь быстрой волной по черепу, вниз, вниз по костям... Он снова оказался на полу. Снова на коленях. Ха-ха~ Андайн стояла рядом и сверлила его бешеными глазами. Ее дыхание было звучным, жестким, глубоким… яростным. Она ударила его, и удар был нещадным. Пускай. Пускай. Заслужил, заслужил. Его затошнило. Кости дрожали, его трясло от перемены температур, которую он испытывал всем своим магическим существом. Плохо, было плохо, пытка, пытка, хватит... З а с л у ж и л, ха-ха-ха, заслужил — Ты совсем охренел, мать твою?! — ее низкий, дрожащий от ярости голос дополнительной быстрой пулей влетел ему в голову, но, к несчастью, оставил его в живых. Это было жестоко. Он не хотел такого. Он не хотел ничего из этого, он просто... Просто… Он хотел быть ближе. Просто попробовать, каково это. Держать, чувствовать, касаться, быть рядом, словно он имел на это право. Он не имел. Не имел. Он ошибался. Вранье. Ложь. Грязная ложь. Замолчи. Санс не вставал, ожидая еще одного удара — и еще одного. Андайн могла быть неумолима. И он принял бы все удары. Он мог бы вынести больше, если бы это перекрыло позорную жалость к себе самому, все, что он испытывал в последние месяцы. Он хотел ослепнуть, потерять осязание, нюх, ведь каждое из этих чувств было хуже любого удара Андайн. Они напоминали ему о том, что он еще здесь. Что он жив. И болен, болен, боленболенболен... — Вставай. Вставай! Ты слышишь?! Как ты... Санс... — Андайн грохнулась рядом с ним на колени и теперь трясла его за плечи. — Она же еще… Санс, что ты творишь? Ее голос предательски дрогнул, но хватка ужесточилась. Санс молчал. Огни в глазницах потухли, он сидел, прижавшись спиной к стене, позволяя трясти себя. Раз. (Санс, ты не же мог такого сделать?) Мог. Он сделал. И сделал бы еще раз. Два. (Ты просто козел, ты просто… Убирайся отсюда, убирайся) Сколько эмоций, сколько боли, сколько состояний он мог вынести сейчас — и не сойти с ума? Только он сошел с ума. И давно. И лишь крики бедной Андайн… Он не хотел, не хотел. Тошнота усилилась от лютой ненависти к себе, оттого, что… Он идиот, ха-ха, он просто забыл, где он, с кем он, и все это было не важно... Важно. Важно. Важно. Он хотел остаться, хотел быть рядом, хотел, чтобы все было как раньше, а вот этого всего он не хотел. Его поймали. Уличили. Он был пьян и не думал, что делает, он был отвратителен. Он не мог врать: все было ясно и понятно для Андайн, для Эвори, для Ториель, для всех. Он думал, что мог выиграть… Он хотел один раз выиграть. Хотя бы один раз в жизни. Он мог бы завтра же купить билет на самолет в один конец. И забыться там, где оказался бы. Прожить жизнь на другом конце мира. Вдалеке от них. От Фриск. Но он трусливо, погано… не был готов терять. Он не мог ничего сделать против этого, он был беспомощен. Он был готов опуститься на колени и молить о прощении. О втором шансе. Но потерять Фриск… Он не был готов. Никогда. С той самой секунды, как девочка сказала ему первое за годы слово: «Спасибо», — он был повязан. Он не мог от нее уйти. Он не мог оставить ребенка. И даже если Фриск, его конфетка, не знала об этом… ничего... Пускай. Он бы позаботился обо всем за… двоих (мерзость, грязь). Он снова повторял себе, что между ними что-то есть. Оно есть. Вот же оно, прямо здесь, сидит внутри. Роет ему могилу, и он мог с этим только смириться. Ее счетчик тикал медленно. Слишком медленно. А его… — Санс! Да очнись ты, дубина, и скажи уже что-нибудь! Так и будешь молчать, словно ничего не произошло?! Ты думаешь, все так и останется?! Он ничего не сделал с ней. — А я все думаю, почему у тебя рожа такая скверная! Знаешь, кто ты после этого?! Он знал, кто он. Он знал. Прекрасно знал. — Помощь, отдых, дружеская, мать его, поддержка… Вот дерьмо! Тебе не этого надо, ты… Стой. Нет. Нет. Нет. Все не так. Он ничего не делал. Он просто… был пьян? (Игнор, игнор.) Он был не в себе (игнор), он просто хотел ей помочь (игнор), он всегда для нее здесь, рядом, всегда (игнор, игнор, игнор). Ложь. (Если я увижу тебя рядом с ней!.. Если ты… Если ты… Санс, ты!) — люблю ее. Это был его голос. Санс выдохнул. Попытался вдохнуть снова, но не хватило сил, не хватило места для воздуха. (Все кончено, разбито, смыто, уничтожено.) Он поднял голову, он должен был посмотреть ей в глаза. Должен был. Отвращение. Он видел в ее лице презрение, липкое и грязное. Андайн быстро проходилась по нему глазами, как сканером, облучая его своей реакцией на позорное… признание, которого не должно было существовать. И он ясно увидел, что вызывал у Андайн предельное отвращение… Его затошнило. Еще чуть-чуть — и его магия выплеснулась бы наружу. Слезы. Пот. Кровь. Тошнит. От себя. От своих слов. И он все равно… Готов был повторить. — Что ты сказал?.. — я безумно… анди, я правда ничего… никогда бы… но… черт, я люблю ее. Волна отвращения прошлась под ребрами, стремительно поднимаясь вверх. Второго раза он не выдержал. Слишком много всего, слишком, это было слишком, и жгло, черт возьми, жгло, гх... Санс из последних сил отвернулся в сторону и, упав на руки, захлебнулся в собственной магии. Та вырывалась через глазницы, носовое отверстие, рот, и Санса били приступы. Андайн резко отшатнулась, пнув его, и с рычанием вскочила на ноги, а он не слышал больше ничего, кроме бешеного пульса своей Души. Магия не щадила его самого, он изворачивался от боли, которая пронизывала кости, и он оказался в пустоте. Не было ничего. Кроме боли. Приступы слились в одно. Боль приносила сладкое умиротворение. Он был ненормален. Был счастлив погрузиться в свою реальность, чтобы не помнить ни о чем... Туда, где его попросту не существует и — о Боги, так ли выглядит и чувствуется смерть? Три. Щелчок. Темнота.

***

Он обнаружил себя на спине, когда очнулся. Боль утихла, и к нему вернулось зрение. Сначала зрение. Перестало троиться в глазах. Слезы перестали жечь его череп изнутри. Он медленно концентрировался. Мир был перевернут. Он пал. Излишки магии исчезли с пола, и следом начало возвращаться осязание. Было холодно, как в Сноудине, когда в очередной раз отключали отопление из-за неуплаты. Или как на охранной стойке. Его бил легкий озноб. Дыхание — вдох-выдох. Он дышит. Его перестало душить. Стало легче. Он согнул пальцы на одной руке — костяшки послушались. Контроль восстановился. И тишина. Слух не захватывал ничего, кроме… Тик-так. Тик-так. Тик-так. Он привстал на руках и снова оперся на стену. Никакого головокружения. Полный контроль. Полное равновесие. Было пусто. Перед ним сидела Андайн. И один взгляд на ее лицо… Она держала голову двумя руками, зарывшись пальцами в собственные волосы. Сидела тихо. Не дрожала. Смирно дышала. — Как ты? Санс расширил глазницы из-за ее почти безэмоционального голоса. Он не был уверен, что ему позволено ответить. Он боялся выдать хотя бы звук, и его состояние… было совсем не таким, как раньше. Он что-то потерял. Он не понимал, что именно, но ему это было жизненно необходимо. Он терял жизнь. И все равно дышал. — я в порядке. И это было очередной ложью. Он мог функционировать. Он мог встать, он хотел курить. Он был не против что-нибудь съесть. Но он утратил что-то очень важное. И все его желания были пусты и возникали на автомате. Они не имели смысла. Андайн подняла голову и посмотрела на него уставшим, измученным взглядом… Она была абсолютно... разбита. Санс отвел взгляд: вынести такой пытки он не мог. Ему бы немного отдыха. Совсем немного. И он снова погрязнет в черноте, но сейчас… Сейчас он был в порядке. Почти в порядке. Нет. Совсем нет. (Ври больше. Ври дальше. Ты это можешь.) — Санс... Знаешь, пока ты лежал тут, как мусор последний, я думала, — она горько усмехнулась, — что выкину тебя на твое законное место. Туда, где мусор хранится. И больше никогда тебя не увижу. Ведь если бы увидела… — она пожала плечами, — я бы просто надрала твою костяную задницу так, чтобы ты навсегда забыл сюда дорогу. Санс сжимался от каждого предложения. Алкогольного опьянения теперь не чувствовалось ни капли, и привычное чувство отторжения покалывало тело. — Но сейчас я не знаю, что мне думать. Я думаю о Папайрусе. Я думаю о Тори. Я думаю о том же Азгоре, который… — она цыкнула и вздохнула. — Я думаю об Альфис. И на меня навалилась такая… отвратительная слабость. Санс с горечью смотрел на то, как Андайн заламывает руки. У него не было сил и права на защиту или на оправдания. У него не было права лгать ей. — И я думаю о тебе. И не могу забыть тот ужасающий факт, что ты... — она указала на него пальцем, прикусив губу... и следующие слова разбили Санса в очередной раз, — ты все еще моя семья. Ты тот, кому я доверяла. Ты, может, и самый ленивый ублюдок из всех, но я могла тебе верить. Ты был источником здравого смысла для всех нас. Он не мог это слушать. Он не мог. Не мог. Хватит. Хватит. — И что, черт возьми, я слышу?.. Что ты... как какой-то чертов подросток... влюбился в школьницу, которую ты сам держал на руках всего несколько лет назад?! Которая выпустила нас на волю?! Санс… Это же Фриск, — она схватилась за голову, и Санс чуть не умер на месте, — она тебе как… как… Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Не говори. Нет. — андайн, я не мог... — Заткнись! Заткнись, слышишь? Ты будешь слушать, понятно? — Андайн яростно вскинула голову. Трус. — Ты… всегда знал, как будет правильно. Ты всегда… — Андайн качала головой, глядя в сторону, и, видимо, у нее кончались слова. Каждое ее слово хлыстом проходилось по его разуму. Резало его и... Лучше бы она избила его еще раз. — Ты больше не знаешь, как правильно, так, Санс? Послушай, — она лихорадочно проходилась по нему глазами, придвигаясь ближе. — Ты все еще моя семья, и, даже если мне стоит тебя ненавидеть — я тебя не ненавижу, я не могу, пойми… Вот дерьмо. Санс задрожал. Он молчал. Он ждал. Он не мог спасти себя. — Черт побери, Санс. Я помогу тебе. Ты просто… Я верю тебе, ладно? Верю. То дерьмо... — стыд, стыд, стыд; Андайн еле сдерживала в себе отвращение, — я никогда тебе его не прощу. Слышишь? Никогда. Но... Санс выдохнул, потирая свою переносицу. Удар по разуму, по его психике, еще удар... А воспоминания о нежной коже, которые снова предательски хлынули ему в голову… Он должен был стереть, удалить это из памяти. И он никогда ничего не забывал, это всегда был он, он — Но, Санс… Я буду за тобой приглядывать, и ты сделаешь все, чтобы избавиться от этого. Так? Скажи мне, что ты это сделаешь, черт бы тебя побрал, скажи мне, что ты позвонишь своей ушастой… С утра же… Или… или кто у тебя еще был?! Сьюзан? Королла? Мне плевать! Она замолкла. Ее лицо побледнело. Она в упор смотрела на него, и он не знал, что ему делать. Ему хотелось спрятаться, сделаться как можно меньше, только чтобы больше слышать этого осуждения… Его судили. Так ли чувствовала себя его конфетка? Нет. Он надеялся, что такого она никогда не прочувствует на себе. Если надо… он возьмет это на себя. Он возьмет на себя все удары, всю ответственность. Как и полагается. Потеря чувствовалась сильнее, сильнее, намного сильнее, в груди болело, Душа отторгала все, что говорила Андайн… Отчаяние. У него не было шансов. — Санс. Я буду следить за тобой. И, да простит меня святой Азгор, если ты сделаешь что-нибудь… еще… Санс, я никогда не прощу тебе этого. Ты об этом пожалеешь. Делай что хочешь. Встречайся с кем хочешь, имей кого хочешь, но к Фриск… Даже не думай. Понятно? Черт, башка ты костяная. Буря эмоций сменялась на лице Андайн от жалостливого к яростному, но она внезапно схватила его за плечо и крепко сжала. — Санс. Все будет хорошо. Ты справишься с этим, и я... Обещаю, я помогу тебе. Ты все еще моя семья. И все было кончено. Это и была точка невозврата. Его официально признали больным психопатом. «Заплутавшим в себе», ха-ха. На что ты надеялся, мечтатель хренов, ха-ха. Ты мерзкий. У него не было «они»… Так, как он хотел бы. Так, как хотела бы она. В кафе. Уничтожено. В кино, с его рукой на ее колене… Уничтожено. Поцелуй. Объятие. Уничтожено. И теперь не было даже «они». Не было даже «друзья». У н и Ч т о ж Е н о. Его не приняли. Его не поняли. И... Его обещали вылечить. Он встретился с Аномалией только на следующий день, за ужином. Ториель, которая в последнюю неделю погрязла в рутине, просила всех прийти вовремя — и он ее понял, хотя меньше всего ему хотелось показываться на глаза всем и особенно… Андайн. (Мы все еще семья.) И Фриск. Легкий приступ удушья, паническая дрожь. Сдержать. Игнор. И снова все в порядке. Он не помнил, как позвонил Бон-Бон, и что точно ей говорил, в каких именно извинениях рассыпался, какие отмазки шли ему в голову по поводу университетского завала, бытовых проблем... но зато помнил точно, как потом ронял голову на руки от нежных слов зайки, мол, она все понимает. Он знал зайку: она наверняка была обижена, расстроена, так что ему было плохо, отвратительно в который раз, но все же… Бон-Бон была святой. И он… чувствовал теплоту. Он ухватился за нее крепко. Он должен был. Он был обязан. Обязан. За второй шанс в глазах Андайн. За шанс быть рядом с Фриск семьей, как прежде. Он должен был сделать все правильно. На этот раз у него не было другого выхода. Разве что исчезнуть из ее жизни и — боль, боль, боль, мгновенное отторжение. Нет. Нет, только не это. Он обещал. Он правда старается, он делает все, что в его силах, он будет лучше. Он станет лучше. Все не будет, как раньше. Андайн смотрела на него искоса, а он не мог поднять взгляд. Посмотреть на Фриск. Как она? Как себя чувствует? Он хотел поговорить с ней. Безумно хотел сесть к ней поближе, потрепать волосы, пошутить. Она не любила его шутки, но порой ему удавалось выжать из нее улыбку, как бы она ни сдерживалась… Это было прекрасно. Очередной игнор. Болезненный игнор. И он молчал. Успокаивал только Папайрус, который взял на себя роль инициатора всех разговоров, развлекая конфетку, все еще сонную и слабую… И Санс был благодарен брату, ведь тот, сам того не подозревая, прикрывал его жалкую спину. Снова жутко хотелось спать. Без снов, без чертовой красноглазой на его кровати… Паника. Тревога. Ненависть. — САНС, ТЫ ОПЯТЬ СПИШЬ ЗА СТОЛОМ? — Папайрус обеспокоенно посмотрел на него, на что Санс махнул рукой и поспешно улыбнулся шире. — я заработался всего лишь, не парься, бро. — ТЕБЕ СТОИТ БОЛЬШЕ ОТДЫХАТЬ… ИЛИ МЕНЬШЕ ЗАСИЖИВАТЬСЯ У ГРИЛЛБИ! Ториель приподняла бровь и согласно покачала головой вместе с протяжным «ага». Санс притворно закатил глаза и посмеялся в ответ. Это все, на что у него хватило духу… И все-таки он встретился взглядом к Фриск. Черт. Она смотрела на него вопросительно. Подняв руки, спросила его… Не хочет ли он посмотреть с ней фильм. Санс замер. «конечно, детка». «все, что захочешь». «мы можем устроить марафон». «я хочу с тобой все». Андайн не смотрела на него, но ее рука почти незаметно дрогнула. Он все-таки ухватил ее нервный жест. Горечь прокатилась по телу; Санс знал, чего она ждет от него. Он был на лечении. Он знал свои границы. — не сегодня, детка. давай в другой раз, у меня завал, хех… — последние собственные слова разбили с треском его несуществующее сердце. Чистый акт мазохизма. — пригласи пацана своего? Его трясло. А Фриск… удивленно посмотрела на него, но потом перевела взгляд на мать с немым вопросом в глазах. Ториель со смехом покивала головой, и детка стала быстро набирать сообщение в смартфоне. Санс ненавидел себя. В Душе было пусто. И снова, снова он услышал стук сенсорной клавиатуры. (Это было его жизнью? Зачем он здесь? Он мог бы просто уехать.) (Но он пытался удержать ту самую нить. Между ними что-то было. Связь выскальзывала у него из рук. Он был так от нее зависим, даже если никогда не говорил об этом ей.) «Цоньк». Санс поспешно вышел из-за стола, наврав про ранний подъем с утра. «Я научусь контролировать это», — повторял он себе в голове, как мантру, пока сидел над проектом Альфис. Отвлечься. Отвлечься. Не думать. Продолжать существовать.