Почти как Боги

— Да встаю уже, встаю, — сонным голосом пробормотала черноволосая девушка, пытаясь прихлопнуть ладонью настойчиво трезвонящий будильник. Будильник не собирался внимать ее просьбам и продолжал звенеть, раскачиваясь на тумбочке и грозя с нее упасть. Из соседней комнаты донесся слабый изможденный голос: — Хана-чан… Куросава Хана тут же вскочила — этот тихий голос действовал на нее лучше любого будильника. Бабушка. Бабушке хуже? Они обе знали, что жить старшей Куросава оставались считанные дни. Врач вынес приговор, развел руками и сказал, что он только доктор, а не господь Бог, да и в таком возрасте — радуйтесь, что дожили до девяноста, немногим так везет. Хана не собиралась сдаваться. Она бегала по всем врачам, которые могли помочь, прошерстила весь интернет и даже сходила к медиуму, но на самом деле она понимала, что пытается победить то, что невозможно победить — как вчера, сжимая в руке свой деревянный меч, она всерьез была настроена погибнуть, но не пропустить паукообразное чудовище к бабушке. А этот Зараки… бог смерти. Когда он сказал эти слова, сердце Ханы едва не выпрыгнуло из груди — пришел за бабушкой! К счастью, шинигами оказался нормальным парнем… если можно назвать нормальным парнем двухметрового лохматого мужчину со шрамом на все лицо. А еще Хану не покидало ощущение, что она его где-то видела. Но где? Раздумывать об этом было некогда. Хана, как была, босиком и в ночной рубашке, бросилась в соседнюю комнату. Она переехала из своей спальни в маленькую комнатку на втором этаже, чтобы слышать зов бабушки в любое время, так что преодолеть расстояние девушке труда не составило, однако из-за слишком резкой смены положения тела Хана пошатнулась и едва не упала, больно ударившись лбом о дверной косяк. Тихо пискнув, девушка наконец влетела к бабушке. Ей было больно смотреть на нее. Бабушка всегда была веселой, энергичной и подвижной, успевала делать все по дому, заниматься огородом на заднем дворе, нянчиться с маленькой Ханой, и ни разу не жаловалась на усталость — а сейчас от этой женщины осталась только тень. Хана едва сдерживала слезы, пока пыталась напоить бабушку лекарством, разведенным водой — она никак не могла проглотить, приходилось набирать ложку за ложкой и забывать о том, что этот порошок стоит половину зарплаты Ханы, как продавца в чайной лавке. Наконец бабушка выпила нужную дозу, Хана вздохнула с облегчением, подумав «до ночи протянет». Поначалу ей было страшно думать о таком, словно измерять жизнь бабушки, но потом — привыкла. Никто не вечен — Хана помнила, как сама в четыре года узнала о своей смертности, когда родители разбились в автомобиле. Но и отпустить бабушку со спокойным сердцем она не могла — даже в Рай. «Эгоистка ты, Хана». Девушка спустилась вниз на кухню, даже не заботясь о том, чтобы одеться, так как сегодня у нее был выходной, и только поежилась от холода по ступням — кто-то открыл входную дверь. Машинально она потянулась к волосам, быстро заплетая косу, чтобы волосы не лезли в глаза. — Йо. — Ай! — Хана подпрыгнула на месте и обернулась. На пороге кухни стоял вчерашний гость, который слопал ее порцию цыпленка. Денег у Куросавы было в обрез, и она была счастлива получить тушку по скидке в магазине, ее все еще растущему организму не хватало мяса, но она была рада, что Зараки оценил ее готовку. А еще — рада снова видеть его, хотя не понимала, почему. Он спас ей жизнь, но он такой… пугающий. Обычно девушки ее возраста боятся подобных мужчин. Хану же непреодолимо тянуло к шинигами, кем бы он ни был — ее не тянуло так даже к красавчикам из университета, который она временно не посещала из-за невозможности оплатить занятия. Тянуло тоже странно — у Ханы в мыслях не было ничего о поцелуях, романтике или свиданиях — наоборот, ей хотелось врезать Зараки, да посильнее. Что она и сделала в ту же минуту, как он ее напугал — ударила кулаком в челюсть. Кенпачи так и остался стоять, радостно улыбаясь, а Хана запрыгала от боли, потирая ушибленные костяшки. — Твою мать, Зараки! Чего ты тут делаешь? — Я же сказал, что еще приду, — в его голосе звучало удивление. — Больше Пустых не было? — Пустых? — моргнула Хана. — Таких тварей, как вчера, — осклабился Кенпачи. — Мы называем их «Пустыми». — Вы? Кто «вы»? Кенпачи уже тысячу раз пожалел, что заикнулся о том, что он — шинигами. Девчонка желала знать все, утащила его на свою кухоньку пить чай, угостила вкусным печеньем, но насладиться им в полной мере не дала, вытаскивая из гостя информацию, как следователь на допросе. Зараки не умел объяснять, он злился, но пытался рассказать то, что знал, как можно подробнее — если это Унохана — она поймет. Девчонка вправду понимала его с полуслова. — Так значит, Ичибантай, Нибантай, Санбантай, Йонбантай, — ее голос дрогнул, когда она загнула четвертый палец. — Да, тринадцать отрядов. — И ты в своем — главный? — Да. Я — капитан. — А кто капитан Йонбантая? — Хана не знала, почему это ей интересно, но вопрос сам слетел с ее губ. Зараки довольно оскалился. — Котецу Исане. — Котецу Исане, — эхом повторила девушка. — Она стала капитаном после Уноханы Рецу, — неожиданно даже для себя сказал Зараки. Хана задрожала всем телом и уронила чашку. Посудина со звоном разлетелась на кусочки. Хана ойкнула и упала на колени, собирая осколки. Она ощутила, что плачет. Нет, даже не так — ее плечи сотрясались от рыданий. Невольно сжав осколок в ладони, Хана порезалась, но боль не привела ее в чувство. Кенпачи никогда не умел успокаивать женщин. Если мужчине в такой ситуации можно двинуть, то девушек бить — только кулаки портить. Они и так слабые — так думал Зараки, и если скрещивал мечи с противоположным полом, то никогда не бил их кулаками. Мысль о том, чтобы ударить Унохану, была не просто кощунственной — святотатственной. Особенно это ее воплощение, такое слабое и несчастное. Просто потерянный котенок под дождем — глаза такие же умоляющие. Что же делать… Хана сжимала осколок чашки в ладони и пыталась прекратить истерику, как вдруг ее обняли сильные руки, прижали носом к плечу, пахнущему дымом костра, и она затихла в объятиях шинигами, безвольной куклой обмякая так, что не сразу вспомнила о порезе. Хану давно никто не обнимал. Близких друзей у нее не было, парня себе так и не завела — Куросаву боялись, считали строгой и нелюдимой. Она тщательно училась и фехтовала, фехтовала, фехтовала… Откуда в ней такое рвение к мечу, Хана сказать не могла. Ее соперники шутили, что Хана родилась с мечом в руках. «А может, я умерла с мечом в руках?» — промелькнула непонятная мысль. И тут она осознала себя — босая, почти раздетая, сидит на полу в кухне, вокруг осколки любимой чашки, и ее обнимает взрослый мужчина — по совместительству бог смерти. Неловкая ситуация. Хана попыталась отпихнуть от себя Зараки, но добилась только того, что испачкала кровью его хаори. — Ой! — пискнула она. — Пусти! Я тебе одежду запачкала! — Да фигня эта одежда, — отозвался Кенпачи. — Ты успокоилась? — Д-да, — неуверенно ответила Хана. — Но… но почему я… Зараки встал и поднял девушку под мышки, как ребенка, унося на диван. Усадил ее и сел рядом — несчастная мебель снова укоризненно заскрипела. — Ты знаешь, что такое цикл перерождений? — Перерождений? Реинкарнация, что ли? — Хана замерла, чувствуя, что сейчас услышит нечто важное. — Хана-чан… Этот слабый голос она могла различить даже через стены, как мать слышит голос своего ребенка. И этот голос… был испуганным. Впервые за все время своей болезни бабушка боялась! Хана вскочила на ноги и зашлепала босыми пятками наверх. Зараки поспешил за ней, но девушка его не видела. Она упала на колени у постели бабушки, тщетно пытаясь набрать непослушными пальцами номер скорой помощи на мобильном телефоне. — Не надо, — прошелестела бабушка, накрыв ее раненую руку своей — жилистой и костлявой, такой нежной, такой ласковой, рукой, которая ерошила ее непослушные волосы, рукой, которая расписывалась в дневнике прилежной ученицы, рукой, которая лепила самые вкусные на свете онигири… Хана вскинула на бабушку глаза, полные слез. — Хана-чан, будь сильной, — проговорила бабушка, слегка сжимая ее руку. — Тебе придется стать еще сильнее… ты сможешь. Тебе поможет этот человек, что стоит сзади… будь с ним. — Ты его видишь? — беспомощно спросила Хана. — Я… чувствую… что ты будешь с ним… счастлива, — прошептала бабушка, и ее глаза закрылись. Хана затаила дыхание, надеясь, что это только сон или обморок, но… А потом Хана кричала и плакала, и билась в руках Зараки, а Зараки опять не знал, что с ней делать. Бить нельзя, но прекратить истерику как-то надо! Ее бабушка отправилась прямиком в Общество Душ, без проволочек, без препятствий, ей уже не больно, чего она так кричит? В итоге Зараки просто перекинул сопротивляющуюся и брыкающуюся девчонку через плечо и пошел по коридору в поисках ванной. Найдя маленькую ванную комнату, капитан поставил Хану в ванну и включил холодный душ. — А-а-а-а-а! Она смотрела на него расширившимися от боли, ужаса и шока глазами, но во взгляде уже было узнавание. Хана понимала, кто он, кто она, где она… Ночная сорочка соблазнительно облепила тело восемнадцатилетней оформившейся девушки, но Кенпачи смотрел только в ее небесного цвета глаза. — Ой, — тихо сказала Куросава, понимая, в каком она виде. — Зараки! А ну кыш! Дай мне одеться! В ее голосе снова прорезались командные нотки. Кенпачи вздохнул с облегчением и пошел вниз. Он мог понять боль потери — сам однажды потерял… именно ту, которую сейчас приводил в чувство; какая ирония. Пока он сидел на диване и от скуки листал журнал, посвященный оружию, Хана полностью оделась, обработала раненую ладонь и вызвала скорую помощь, чтобы врачи констатировали смерть бабушки. Она знала, что когда-нибудь нужно будет это проделать, и холодный душ помог справиться с истерикой, так что, когда Хана спустилась вниз, ее глаза были сухими. — Сейчас приедут врачи, — виновато улыбнулась она Кенпачи. — Тебе лучше уйти. Я хочу побыть одна. — Ты точно не будешь больше реветь? — уточнил Зараки. — Не буду. Встав с дивана, капитан пошел к двери. К дому уже подъезжала белая машина с мигалкой и красным крестом. — Зараки! — позвала его Хана, и Кенпачи обернулся. Внутри все подпрыгнуло, а потом съежилось — она улыбалась и на щеках ее проступил румянец. — Спасибо тебе, — шепнула его любимая женщина и подняла вверх перебинтованную ладонь в жесте прощания. Зараки улыбнулся ей в ответ и быстро исчез из поля зрения, чтобы открыть проход в Общество Душ. Иккаку наверняка уже голос сорвал с новичками. Надо проверить.