Поклоняющийся Луне

      Привычную для глубокого леса тишину, разбавленную криками птиц, нарушал мужчина, по-хозяйски расхаживающий по лесным просторам. Прихрамывая на правую ногу, он опирался на трость, которая, казалось, была старше его самого — ее украшали древние рунические письмена, но уродовало время, все больше придавая вид старой и обшарпанной деревяшки. Безжизненная листва всех оттенков желтого и красного шуршала под ногами. Иногда он останавливал взгляд на уныло-сером холодном небе, лицо его озарялось легкой, едва уловимой улыбкой, в которой чувствовалась некая грусть, словно он наслаждался и в то же время понимал всю печаль и безрадостность осеннего неба и разделял ее.       Меж голых стволов и россыпи листвы взгляд зацепило нечто, не вписывающееся в привычный лесной пейзаж. Нечто, смутно напоминающее человеческий силуэт, свернувшийся в калачик, словно дикий зверек во сне. Он, не ускоряя спокойного, размеренного шага, направился к телу.       Природа в самом деле сыграла с простыми крестьянами злую шутку. Весь год стояла необычайно сухая и холодная погода — почти ничего не выросло, не принялось. Села голодали. Каждый справлялся, как мог. В некоторых случаях оставить отпрыска в лесу было даже более гуманным, чем оставлять среди жестоких и оголодавших сельчан.       Он испытывал некое пренебрежение к простому люду, предпочитая проводить время в компании с самим собой, в гордом одиночестве. Жизнь вдали от людей, в глубине леса, вовсе не доставляла неудобств, напротив. Люди его невероятно раздражали. Вечно куда-то спешили, о чем-то сплетничали, что-то праздновали. Противоречили сами себе.       Он взял дрожащего человека на руки, ощущая тепло, идущее от юного женского тела. Вопреки ожиданиям, девушка была еще жива. Она не сопротивлялась, хотя явно была в сознании, словно перестала бороться за жизнь и смиренно ждала, покуда смерть заберет ее. Дыхание прерывистое, неровное. Скромная хлопковая одежда была грязной, промокшей, неоднократно заштопанной. В спутанных каштановых волосах пестрили мелкие листья да веточки, непокрытые одеждой части тела покрывала сеть мелких царапин, синяки и ушибы от многочисленных падений и ударов. Некоторые раны были совсем свежими, другие уже заживали. Те, что затягивались, были получены явно не в лесу. Столько времени при такой погоде человек, одетый лишь в тряпье, выдержать не способен.       Жалости к себе она не вызывала, как не вызывала и отвращения. Лишь животный голод. Кровь, сочившаяся из открытых ран, резко била в нос, рот стремительно наполнялся слюной. Слабо бьющееся сердечко в груди будоражило сознание. Перечеркивало все на свете. Каждый удар сердца отдавался в ушах громким звоном колокола. Кровь приливала к вискам, острые когти давно уже не вонзались в сладкую, молодую и нежную человеческую плоть. Хотелось выть от одних лишь воспоминаний о былых временах, когда не было никаких сомнений, никаких раздумий.       Но это было давным-давно. Нельзя просто так, из-за какой-то девицы, которой посчастливилось не помереть в лесу до того, как ее нашли, нарушать многолетнюю клятву. Не испытание ли это, посланное богами, чтобы проверить волю, или же жестокая шутка судьбы — наблюдать за бросающимся из стороны в сторону, словно собачка, оборотнем? Не насмехается ли где-то там над ним Богиня Судьбы, упиваясь его слабостью? Или же это все выдумка, плод больного воображения, одурманенного запахом свежей юной крови?       Было бы гораздо проще, будь она мертва, как и все остальные. Нет терзаний, нет раздумий, нет сожалений. Закопать и забыть, где схоронена, проще простого. Лежалая мертвая плоть не вызывает желания полакомиться. Все равно что дать человеку прогнивший овощ или тухлое мясо — съесть можно, но так же легко можно и отравиться.       Холодало. Студёный ветер пронизывал до костей, свистел в ушах. Руки начали затекать, ведь живую ношу он так и не осмелился бросить. Напряжение нарастало. Острые когти были готовы в любую секунду вырваться наружу и разодрать хрупкую грудину, извлекая из нее еще бьющееся сердце. Сладкая девичья печень, по непонятным причинам, была намного вкуснее, нежели мужская, от одной лишь мысли о ней ноги подкашивались, хотелось забыть все клятвы, все предрассудки и прямо сейчас, посреди леса, как истинное животное…       Но он уже заплатил за свою слабость и необдуманные желания. Заплатил слишком дорого и не единожды, раз за разом наступая на те же грабли, доставляя себе, близким и посторонним все больше проблем и страданий. Она не стоит того ни в коем разе. Если это и есть испытание, посланное высшими силами, его необходимо выдержать, выстрадать, преодолеть себя. Хоть раз в этой поганой жизни поступить правильно. Притащить к себе в жилище смертную девчонку и сойти с ума от голода? Может, этого хочет судьба и такова плата за прошлые грехи?       Низменные мысли с трудом удавалось гнать подальше, туда, где они не смогут настигнуть его. Спустя некоторое время колебаний и внутренних терзаний он все же осмелился принести девушку в свое скромное жилище — деревянную хату, построенную в самой глубине леса неизвестным отшельником много лет назад. Доски местами прогнили, хибара обветшала, но, благодаря тщательному уходу, сохраняла должный вид и была пригодна для жизни.       На широкую скамью, что занимала почти половину единственной комнатушки, он уложил дрожащую девушку. Теплая шкура, которой некогда накрывался он сам, должна согреть бедолагу. Люди — слабые, стоит им лишь чуток промерзнуть, как уже страдают от простуды и ее последствий. Изодранные лохмотья отправились в печь, штопать их не имело никакого смысла.       Набрав воды из родника неподалеку, он тщательно промыл ее раны. Внутри все еще яростно бурлило сражение с самим собой, с нечеловеческим голодом. Во время обработки особо глубоких ран хотелось все бросить, все, к чертям, и загрызть, словно маленького кролика, почти не жуя. Останавливала лишь мысль об искуплении хоть малой части тех бед, что случились из-за него давным-давно. Должен же быть хоть один добрый поступок на сотню опрометчивых? Не зря ведь природа сделала его оборотнем, а не, скажем, обычным волком. Был в этом некий великий замысел. Он верил, что все в этой жизни бывает не просто так, не без причины. Это вселяло надежду.       Всего лишь выходить и отвести в жилое селение, незнакомое ей. Где ее не встретят полные разочарования родственники и не попытаются свершить так и не начатое им, обезумев от голода в лихую годину. Главное, чтобы эта особа не задержалась надолго. Нечего искушать зверя, решившегося на свершение добрых дел.       Оставив девушку отсыпаться и согреваться в одиночестве, он вышел из дома. Вечерело. Необходимо хоть чем-то заглушить дичайший голод, который спровоцировала глупая девчонка. Глупая и виноватая лишь в том, что ее сочли лишней, в том, что оказалась жива, в том, что кровь ее заставила проснуться давно забытое чувство, которое заставляло себя чувствовать живым и в то же время зверем, животным, чудовищем, без капли разума и человечности.       Обратившись в свой естественный облик, голодный до безумия он обследовал лесные просторы с невиданной скоростью. Голову необходимо было освежить, занять чем-нибудь. Да хоть бегом, болью в мышцах и охотой. Чем не занятие для кровожадного монстра?       Мысли стали приходить в норму после кровавой трапезы. Небольшой кабанчик оказался не в то время и не в том месте. Хотя… это с какой стороны посмотреть. Рассудок трезвел. Становилось легче дышать, перед глазами уже не стояла картина со сладкой девичьей грудью, в которую так и хотелось зарыться острыми, как бритва, клыками. Наконец-то он слышал то, чего жаждал весь этот день, — тишину. Ночевке в лачуге с ненужным искушением он предпочел ночь в холодном лесу. Густая шерсть прекрасно согревала, а устрашающая морда гарантировала безопасность: никто, даже самое ужасное существо, не решится потревожить его ночной покой. Ведь самое опасное чудовище на много верст окрест — он сам.       Не дожидаясь рассвета, он поспешил в хижину. Оказалось, за ночь он успел забрести достаточно далеко, настолько, что простой человек давно потерялся бы среди бесчисленных деревьев и пней. Острый звериный нюх, как всегда, безошибочно вел по верной дороге, не позволяя заплутать, как глупому травоядному зверьку, чье обоняние никогда не сравнится с обонянием истинного хищника.       Добраться до хаты труда не составило, в отличие от того чтобы в нее войти. Наверняка она уже вся провоняла человечьим духом. Придется долго проветривать, покуда этот запах перестанет докучать. И шкуру тоже придется выбросить. Чересчур острый нюх не позволит более ею укрыться, сколько ни полощи. Ведь он уже пробовал. Пробовал стереть с одежды запах человеческой крови, делающий из него сумасшедшего, зависимого, яростного и в то же время невероятно слабого, ведомого на поводу своих неудержимых инстинктов зверя.       С трудом заставив себя отворить дверь, он не заметил девушки. Она явно все еще находилась в жилище однако, испугавшись, спряталась. Теперь даже самый отдаленный угол будет пахнуть ею. Он уже сотню раз пожалел, что вообще решился на этот глупый, никому не нужный акт доброй воли.       По тихим всхлипываниям он легко нашел девушку. Она забилась в угол около печи, окутанный паутиной со всех сторон, запачканный золой и толстым слоем пыли. Стоило ему сделать шаг навстречу, как девушка забилась еще глубже, казалось, совсем немного — и она просочится сквозь стену, сольется с ней в одно целое. Хоть в этот миг на девушку смотрел всего лишь одинокий отшельник, приютивший и обогревший ее, а не чудище, разрывающее ночами острыми когтями чью-то плоть и воющее на луну, девушка смотрела на хозяина жилища взглядом жертвы. Примерно так мышь, загнанная в угол, смотрит на кошку. Как еще прошлой ночью смотрел на его нечеловеческую морду кабанчик — глазами, полными неподдельного ужаса.       Простая деревенская девушка видела его насквозь. Боялась, даже несмотря на вполне благопристойный облик. Глупо надеяться, что человек, коих он поедал, как люди едят кур и свиней, будет относиться к нему иначе, чем к убийце. Ведь вчера он бы не раз подумал, быть может, стоит дать девушке то, о чем она думает, чего так боится? Ночь под открытым небом освежила голову, избавила на короткое время от нечеловеческой тяги убивать без раздумий.       Сделав еще шаг, он протянул девушке руку ладонью вверх. Она дрожала, как лист на ветру. Он понятия не имел, как поступить в данной ситуации. Заговорить? Подойти еще ближе? Поднять из грязного угла насильно? Что вообще делать с испуганными людьми, если не собираешься их пожирать?        Он так и не сдвинулся с места. Однако в глаза своей гостье старался не смотреть. Быть может, это ее успокоит. К тому же, он не хотел видеть в ней жертву, еду, запретный плод, который лучше не надкусывать.       Наконец, поверив лесному отшельнику, девушка, укутавшись в шкуру, протянула руку в ответ. Странновато ощущать, что держишь живого человека за руку. Потная и горячая ладошка показалась ему невероятно мягкой, хоть и четко ощущались мозоли и потрескавшиеся кожа. Хотелось еще хоть несколько мгновений не отпускать эту руку, чтобы прочувствовать в полной мере, каково оно? Что испытывают эти странные существа, люди, когда пожимают друг другу руку, сплетаются пальцы или просто касаются друг друга.       Ему не раз доводилось наблюдать за непонятными людскими обрядами — при встрече мужчины здоровались, вкладывая ладонь в ладонь, похлопывали по плечу. Женщины обнимали своих мужей, подруг, детей. В чем смысл сего действия? Быть может, в этом самом тепле, что ему удалось ощутить сейчас?       Девушка огромными от удивления глазами, раскрыв рот, долго разглядывала крохотную хижину отшельника и самого её владельца. Похвастать было нечем — покрывала из шкур животных, ни крохи еды да скромные пучки засушенных трав, висящие на гвоздях по всей хижине. Все-таки оборотень — не вампир, в мгновение ока не регенерировал, на восстановление сил и исцеление ранений требовалось время.       — С-спасибо вам, что не оставили в лесу, господин! Я о-очень вам благодарна! — выпалила девушка и низко, так по-деревенски, без капли эстетики, поклонилась.       — Как только сможешь идти, я отведу тебя в ближайшую деревню. Поняла?       — Д-да. Как прикажете, — робко сказала она и явно с чувством облегчения плюхнулась на скамью.       Он так и не нашел, что ответить гостье. Это ведь был его первый опыт общения с людьми. Что и как следовало говорить, он понятия не имел. Разговор с нею волновал меньше всего, ведь ему предстояло еще несколько ночей провести под одной крышей с человеком.