Поклоняющийся Луне

      За всю ночь так и не удалось сомкнуть глаз. Привычную тишину, с которой в одно целое сливались шум дождя да шелест листьев, нарушал абсолютно непривычный и раздражающий звук. Девушка то и дело вскрикивала во сне, громко ворочалась, противно скрипя скамьей, с которой умудрилась даже упасть. И все это не учитывая непрекращающегося стука сердца и едкого запаха, окутавшего все вокруг.       Провести еще несколько ночей вне жилища, в полной тишине леса, не представлялось возможным, ведь оставлять девушку на ночь в одиночестве вообще было опрометчивой идеей — помимо него самого, в лесу предостаточно опасных существ, способных причинить вред беззащитному созданию.       Злобно бурча себе под нос — увиденное в окне окончательно растревожило покой, рассвет еще не близок, но сна в эту ночь ему не видать. Он порылся в засушенных травах, бросил два пучка в небольшой котелок для изготовления целебного отвара. Много лет назад этому рецепту научила его мать, старая и мудрая волчица, которая всегда предпочитала оставаться в тени и быть осторожной. Как жаль, что ей не удалось передать эти черты своему сыну.       Скромная, но уютная комнатушка, убранная множеством шкур животных, некогда убитых им, наполнялась приятным травяным ароматом, который немного перебивал человеческий запах, что натолкнуло его на спасительную мысль. Отыскав самый ароматный, по ощущениям, пучок травы, он поджег его и положил на стол около девушки. Сухая, едва подпаленная трава быстро задымилась, заполняя комнатушку пряным дымом и избавляя его от лишнего искушения.       Позади в очередной раз заскрипела скамья. Он и обернулся и несколько огорчился от увиденного. Девушка уже проснулась и стеснительно прикрывалась шкурой. Ее прежняя одежда давно уже сгорела в печи, и он поспешно отвел взгляд от обнаженной девицы, чтобы подыскать ей подходящую одежду взамен прежней. В старом сундуке, доставшемся ему еще от прежнего хозяина жилища, всё ещё лежали несколько рубах да шерстяных штанов, пропахших пылью и временем. Молча вручив девушке одежду, он отвернулся, чтобы не смущать ее лишний раз, хотя на неё смотреть-то толком не хотелось.       Человеческие женщины вовсе не казались ему привлекательными — слишком слабые, слишком трусливые, чересчур мягкий взгляд, который казался ему абсолютно детским. Успев в очередной раз заметить все эти качества в своей гостье, он снова и снова убеждался в своей правоте. То ли дело женщины-оборотни, которые даже в человечьем обличье были легко отличимы от людских, благодаря твердому, целеустремленному взгляду, врожденной гордости и изяществу волчиц. Никогда не показывали кому бы то ни было низкие чувства — страх, слабость, боль.       Одевшись, девушка подошла к нему сзади и коснулась его плеча, чем вновь вызвала то же самое странное ощущение, что и при соприкосновении с ее рукой. Нечто мягкое и теплое, осторожно и ненавязчиво потревожившее его, к удивлению, — это прикосновение не вызывало желания убрать руку, отпрянуть, зарычать, напротив.       — Да?       — А ты… здесь один живешь? Тут разве не опасно? Ночью я слышала волчий вой.       Единственным волком, который выл прошлой ночью, был он сам. Этот вой — от тоски и мук собственной совести. От одиночества, одолевавшего его каждый день, ведь более не было в живых никого из стаи, в которой он провел большую часть своей жизни.       — Один.       Девушка бесцеремонно изучала глазами хозяина жилища, от чего на душе ему становилось не по себе. Что она хотела услышать от него? Занимательный рассказ о жизни отшельника, живущего в самой глубине леса? Что пыталась найти в его безразличном взгляде? Привычную ей людскую мягкость? Поболтать по душам о том о сем? Растрепанные волосы лезли в глаза, мешали толком уследить за бегающим из стороны в сторону взглядом девушки. Убрав их за ухо, он подал ей единственную деревянную кружку, доверху наполненную ароматным дымящимся отваром.       — Выпей. Идти сможешь?       Она бросила грустный взгляд на неразговоривого незнакомца, молча кивнув в знак согласия. Быть может, оно и к лучшему? Быть может, в ином месте ее встретят добрые и радушные люди?       Холодный ветер обдувал лицо, пробирался под одежду, заставляя дрожать. Выйдя из теплой, протопленной хаты, хотелось вернуться в дом, сесть у печи и отогреваться. Медлить и откладывать поход к жилому селению было бессмысленно — погода каждый день преподносила все новые сюрпризы, на завтра может пойти сильный ливень, впечатывающий опалую листву в землю, а то и вовсе снег, что не удивило бы ни капли. К тому же люди не могут без пропитания так же долго, как оборотни. Пришлось бы отлавливать мелких зверушек и готовить их, одна мысль об этом вызывала у него отвращение. Жареное мясо казалось ему непригодным для еды и даже воняло. «Наверное, о сыром люди думают так же», — пронеслось у него в голове.       Он старался избегать наполненных плохо прикрытым страхом взглядов девушки. Знакомый путь вел к проселочной дороге. Никаких лесных тропок так глубоко в лесу не было, приходилось постоянно оглядываться, чтобы убедиться, что спутница не отстала. Она передвигалась значительно медленнее, израненные и усталые ноги с трудом несли ее сквозь труднопроходимую лесную чащу, еще не до конца затянувшиеся раны ясно причиняли ей боль. Иногда она тихо, еле слышно, ойкала, наступая на острые, скрытые под листьями сучки. Но, на удивление, не жаловалась и не ныла. Не просила роздыха, лишь молча следовала за ним. Возможно, боялась, что ее оставят в лесу, если она отстанет или будет докучать? В голове никак не хотела уживаться мысль, что слабое и трусливое существо может проявить силу воли без ведомой на то причины.       К проселочной дороге выбрались к закату. В деревеньке они окажутся лишь когда солнце окончательно скроется за горизонтом, что не обрадует деревенских жителей. Селяне всегда считали, что ночью может заглянуть только всякая нечисть, и в чем-то были правы. Он всегда приходил затемно.       Ночевка на открытой местности привлекала еще меньше — на улице стоял нечеловеческий холод, что в людском обличье доставило бы немало неприятных ощущений. Что уж говорить о девке— и вовсе смерзнет.       Собаки громко залаяли, стоило незваным гостям зайти за деревенский частокол. Все живущие с людьми животные недобро приветствовали оборотня. Кошки шипели и выгибали спину, собаки истошно лаяли, вплоть до хрипоты. Как говорили сородичи — животные не могут определить, к какому же миру принадлежит оборотень, что сеет в их сознании смуту, нагоняет страх, вызывает агрессию.       На лай собак по-хозяйски вальяжно расхаживая, вышли двое пузатых стражей с факелами в руках. На фоне пустеющей деревеньки они выглядели местными богачами, хоть и воняли за версту, — мылись они явно не чаще раза в год, что даже такому животному, как он, казалось диким, ведь оборотни всегда бережно относились к своей шкуре и ее чистоте.       — Чавойнадо-т? — хриплым голосом спросил тот, что повыше. Внешне он напоминал кабана, такой же толстый, с огромными щеками и маленькими черными, с трудом различимыми глазенками.       — Она в лесу заблудилась. Где дом, не помнит.       — Ишь ты! Не, ну ты погляди, хромуля, а чавой-т ты к нам ее привел-то? Нам-то она тут ну для чаво? — развел руками смердящий чесноком кабан, широко открывая рот, демонстрируя полный рот гнилых зубов. Такими людьми он брезговал всегда, даже когда есть хотелось нестерпимо. Лучше уж выть от голода, чем есть то, что стухло еще при жизни.       — Ей некуда идти.       — Тьфу! Бес с тобой, хромуля, до утра пусть, это, в трактире посидит-то, — сплюнув наземь, выговорил кабан, — а под утро так мы, это, к старейшине ее отведем, вот. Тот и порешает, чевой-т с нею делать.       К кабану и его товарищу девушка, очевидно испытывала не меньшую неприязнь и, старалась держаться поодаль, пряталась за спиной своего спутника. Хамоватые и простые, как три медяка стражи ясно оценивали ее на вид и, возможно, фантазировали, как взяли бы ее за сараем, по-быстрому, не будь с ней мужчины, способного дать в челюсть, да так, что выпадут остатки зубов.       Приятель кабана не проронил ни слова за все время. Лишь молча открыл для внезапных гостей дверь трактира, все остальное время он был занят лишь почесыванием укусов клопов, одаривая окружающих равнодушным взглядом, словно сейчас он находился не здесь, а где-то в ином месте, за совершенно иным занятием, а не охраной бедной деревушки, у которой и своровать нечего.       В трактире не было ни души. В глаза сразу бросились стоявшие в открытом шкафу диковинные пузатые бутылки, до середины заполненные неизвестной жидкостью. Около стола, за который они сели, дабы провести ночь, на гвозде висел большой дубовый венок, лишь на малую долю придававший помещению благоприятный и уютный вид.       Заснуть из-за вновь сводящего с ума запаха не удалось. На улице его хоть немного отгонял ветер. Девушка, напротив, уснула практически сразу, стоило ей сесть за стол. И немудрено, за то время, что она провела в лесу, столько ей довелось испытать.       Незадолго до рассвета, когда каждый уголок небольшого трактира был изучен им вдоль и поперек. Девушка, в глубоком сне, положила голову ему на колени. Столь невозмутимое и спокойное, погруженное в сладкий сон создание, разбросавшее мягкие волосы по скамье и его коленям, горячо дышало ему прямо на ноги. Дыхание в корне отличалось от того, каким было при первой встрече. Если тогда оно напоминало слабый и холодный, выдохшийся осенний ветерок, сейчас его можно было назвать ветром. Живым.       Проклятый стук сердца. После неаппетитных стражников целую ночь в закрытом трактире, вдыхая лишь аромат свежей, еще живой добычи, и без того тяжело удержаться, а когда добыча сама ложится к тебе на колени… Теперь это сердце не просто билось где-то рядом, его обладательница была ближе, чем на расстоянии вытянутой руки.       Когтистая лапа, покрытая густой черной шерстью, медленно убирала мягкие волосы и воровато тянулась к девичьей шее. Сердцебиение проникало сквозь все его тело, пробирая до самых пят. Теперь уже лапы дрожали в предвкушении. Ограничивать себя, когда жертва сама не ведая того, умоляет о съедении?       Ничего не подозревающая спутница перевернулась на спину. Спокойное, умиротворенное лицо, она слегка улыбалась во сне. Сон наверняка был приятным, а в трактире было тепло. А дикое животное тянуло к ней свои когти.        «Она всего лишь спит. Спит».        — Нет! — прорычал он и убрал лапу с ее горла. На висках проступал пот, уши горели огнем. Мысли путались. Сорваться из-за такой ерунды? А потом снова пройти через ад наяву? Снова поклясться и снова нарушить слово? И так из раза в раз, пока смерти не надоест смотреть на его глупые игры? «Нет. Я выдержу это испытание. Не трону ее. Не трону!» — всё время повторял сам себе, невольно срываясь на рык даже в мыслях.       На рассвете в трактир вошли пятеро стражников. Вместо факелов они держали в руках копья, которые были направлены на незваных гостей.       — Так-с, вы, это, с нами пойдеть! — крепко сжимая в потных руках копье, прокричал хриплым голосом кабан. — Ну, вставайть, гости дорогие! — притопнув, с издевкой приказал он.       Неужели они видели? Видели его истинное обличье? Нет, не могли видеть. Человеческий глаз не способен отличить руку от лапы в полутемном помещении. В чем же тогда дело? В чем?       Девушка была бледна, словно ее на лицо обсыпали мукой. Она хваталась рукой за край рубахи своего спутника. Вне всяких сомнений она тоже не понимала от чего стражники сменили милость на гнев?       Их вели сквозь всю деревню, по грязной дороге, на которой смешались грязь и нечистоты. Острый нюх играл с ним злую шутку. Он с легкостью мог сказать, сколько дней гниет яблочный огрызок, валяющийся у телеги.       Девушка не желала отпускать край его рубахи. Лишь обреченно шагала, глядя себе под ноги.       Кто-то в спешке закрывал ставни и прятался в жилище. Кто-то лишь стыдливо отводил взгляд. Некоторые местные жители с интересом разглядывали пленных. Дети весело смеялись и тыкали пальцами. Кто-то перешептывался, кто-то в открытую интересовался у стражников днем казни. Люд желал зрелища.       Около большого дома они остановились. Двое стражников приставили острые копья к его шее, предостерегая его от лишних движений, если, конечно, ему хочется жить. Подтолкнув копьем девушку в спину, от чего на серой рубахе отпечаталась красная струйка, скользнувшая вниз, ее обязали идти вперед.       — Сударь, эт она? — севшим голосом спросил конопатый стражник. — Зленоглазая ведьма?       — Так и знал, что ты сюда приползешь, Фензи, — процедил медленно и с наслаждением худощавый мужчина, лет двадцати на вид. Его лицо на половину пересекала ткань, залитая кровью возле глаза.