Философия жизни.

Здравствуй осень, привычная грусть Холодает, но я тебе рада Я обратно теперь не вернусь Знаешь, просто туда мне не надо Есть какао, носки, теплый плед Здесь мой Питер, родные мне люди Хорошо, что тебя со мной нет Хорошо, что как раньше не будет.

Сидя на широком подоконнике и смотря на непрерывный дождь за окном, Пелагея не спеша помешивала давно остывший какао и пыталась понять, что случилось с ней и её лю… и с ним. Она отчётливо помнит, что каких-то два года назад она буквально висела у него на шее на вокзале, когда тот вернулся из неимоверно длительного тура по городам России. Она помнит, как он ни на шаг не отходил от неё, как непрерывно обнимал и говорил такие приятные вещи, что ей хотелось растаять, как кусок сахара в чашке горячего чая. И она не может забыть события, произошедшие около полугода назад. Он стал задерживаться на работе, приходил домой глубокой ночью, а после уходил ранним утром. Он перестал обнимать её при встрече, из всех комплиментов осталось только «Ты всегда красивая». Нет, конечно, это было приятно слышать, но его отношение… Его отношение к ней резко поменялось. Каждое утро, слыша, что входная дверь закрылась, она давала волю слезам, совершенно не понимая, что с этим делать и как быть дальше. Да ей намного проще было бы, если бы он напрямую сказал ей, что полюбил другую! По крайне мере она думала, что было бы проще. Конец июля она помнит, наверное, ярче всего. Весь день простояв у плиты, чтобы отметить двухлетнюю годовщину передружбы и недозагса, она и представить не могла, что он выкинет такое. А он просто не пришёл. Ни к назначенному времени, ни через полчаса, ни через час. Явился снова около двух часов ночи, совершенно нетрезвый и какой-то через чур спокойный. Она старалась, нет, правда, она пыталась сдержаться, но это, кажется, уже был край. В ту ночь она убежала из его квартиры, хлопнув дверью, а после до утра гуляла под летним дождём, совершенно не обращая внимания на то, что уже давно промокла до нитки. Он не позвонил ей ни на следующий день, ни через, ни через неделю. Позвонил только спустя почти месяц, поинтересовался, не хочет ли она забрать свои вещи. А ведь она ждала… Ведь она верила, что он одумается! Что позвонит, приедет, объяснит всё! Но она ошибалась. Сильно ошибалась. Оказавшись в его квартире спустя месяц после ссоры, она еле сдерживала слезы, собирая вещи в огромный чемодан. И это, наверное, глупо было с её стороны, но да, она приготовила ему ужин, оставив на столе зелёный стикер с информацией о том, что картошка в холодильнике, а котлеты в духовке. Он не позвонил ей после этого, не поблагодарил за ужин или наоборот, не высказал все, что думает об её выходке. Возможно он и не вернулся домой в тот день, остался ночевать где-то в другом месте, ведь тут теперь его никто не ждал… А две недели назад она переехала в Питер. Она очень любит этот город. Здесь у неё немало родственников, настоящих друзей… Сняла квартиру в центре, купила билет на поезд, собрала чемодан и уехала, сказав о своих намерениях только маме и Полине. Первой, чтобы не волновалась, а второй в надежде, что та не разболтает никому. Уже в культурной столице она сменила номер и раздала его всем, кроме него. А зачем? Он не звонил больше месяца, пусть и дальше не звонит. Ей было тяжело принять то, что она теперь одинокая. Такая же одинокая, как и пару тройку лет назад, после развода. Тогда именно он спас её от этого самого одиночества. А сейчас опять же он вернул её обратно. Туда, откуда ей самостоятельно не выбраться. Ну никак не выбраться.

Ты не должен, но мог Мне сказать, что влюблен Ты не должен, но мог мне хотя б намекнуть. Ты был должен сказать, что уже покорён. Все слова и попытки мои мог заткнуть. Ты бы мог объяснить, что ты любишь её. Ты бы мог рассказать каково там в душе. Ты бы мог мне сказать, я — уже не твоё. Ты бы мог, но не смог. А я знаю уже. Ты бы мог разъяснить, что живешь для другой, Что мечтаешь о ней, что надеждой живешь. Все бы чувства к тебе занесло бы пургой. Но сказать ты не смог, с кем по жизни идешь. Ты бы мог написать, раз не смог говорить. Ты не должен, но мог бы раскрыть мне глаза. Да, возможно, ты этим бы смог и убить. Но на что я способна? Заплакать. Слеза.

Строки из стихотворения, некогда казавшегося ей какой-то глупой сказкой, причём определённо с плохим концом, последние два месяца совершенно не выходили из её головы. Она помнила только начало, только эти семнадцать строчек. Она могла бы найти в интернете продолжение, но не хотела. Совершенно не хотела. И сейчас, смотря в окно на серый город, она вновь одними губами читала это стихотворение, а дочитав, вновь начинала плакать. Казалось, она выплакала уже все слёзы, но нет. Укутавшись в тёплый плед, с какао, которое она никогда не выпивала, на коленях, она проводила уже четырнадцатый вечер на этом самом месте. Люди напротив наверняка уже начинали думать, что она — очередная сумасшедшая, жертва любви. Но ведь так оно и было. Только никто толком не знал, кто она. В магазин она выходила всего два раза. В первый раз купила пакет молока и творог, а во второй горький шоколад и две упаковки клубники. Странный набор еды на две недели, правда? А она и не ела ничего, просто кусок в горло не лез. Она думала, что, уехав в другой город, сможет отвлечься, успокоиться. Но не тут-то было. Стало только хуже. Морально хуже от того, что он теперь совсем не рядом. Совсем далеко. И ей плевать было на то, что она сама послала его, ей было совершенно без разницы на то, что он, возможно, счастлив сейчас и любит другую женщину. Она любила его, она сохла по нему и никак не смела отпустить его от себя. Она пыталась убедить себя в том, что все произошло так, как должно быть, что только к лучшему то, что у них не сложилось ничего, что они с ним совершенно разные, что нет у них ничего общего. Но её дар убеждения не действовал на неё саму. Она могла бы убедить в этом кого угодно, только не себя. Он слишком много значил для неё.