Из огня да в полымя

Звуки разрываемой на куски плоти, заглушаются взрывом. Тело не ощущается. Оно боле не существует. Что страшнее – жить, или умирать? Где истинно правильное место человеческой душе? Куда я хочу попасть больше? Вернуться в ад или очутиться в нем же без права оспорить свой приговор? Была ли я достойным человеком? Была ли вообще? Что ты чувствуешь, когда дыхание замирает в несуществующей груди? Грустно? Страшно? - Нет, - остатки воздуха формируют голос. Голос выдыхает слова. – я разочарована. Почему мне не хочется плакать, лежа на обломках зданий, что врезаются пылью в затылок, рассекают гранями обрывки кожи? Неужели ты не хотела жить? - Нет, - последние звуки, граница существования. – я устала умирать. Устала… Устала…. Смертельно устала раз за разом задыхаться словами, разрываться отчаянием изнутри, просить прекратить все это. Устала… Как же я устала…

***

- Ты что-нибудь помнишь? – Приглушенный свет бледной, болезненной луны. Он растекается по черному зеркалу воды, ластиться по его глади. - Нет… - Нет ни тел, ни силуэтов. Голоса звучат лишь в пространстве. Которого тоже… нет. Я нигде не стою, меня попросту не существует. Есть только лунный свет и холод темной воды. - Это изнанка. – Шаг к пустоте. Есть очертания чьей-то фигуры. Она очень темная. У неё нет пола… Нет лица… Есть только голос, знакомый до боли в исчезнувшем сердце… Есть только чувство, что я хочу остаться с ним. И неважно где. Там где слышится этот голос – мой дом. - Без озера сложно призвать тебя, - Мне очень тепло. Я… Я в безопасности. – но я рад, что могу достучаться хоть так… Ты сейчас просто спишь. Твое тело в порядке. Но нам нужно поговорить. Щелчок тонких белых пальцев, выскользнувших из-под темного атласа. Мгла расплывается в холодном свете луны. Беседка в глубине сада. Колонны опутаны синеватыми бутонами вьюна, а мрамор жжется льдом. Так знакомо и в тоже время нет. Дежавю. Очередное. Мне сложно сказать, что я ощущаю себя «в полном порядке», потому как голова кружится, а тело кажется полупрозрачным. Я им что, призрак что ли?! Причин для возмущения тысяча и одна, но времени на это нет. Точно о том, сколько я могу пробыть здесь, я не знаю, но чувствую, что очень и очень недолго. Поэтому следует поторопиться. Но, вот ведь вопрос, с чем? Тут никого кроме меня и сверчков в кустах нет! Но я ощущаю чьё-то присутствие. Темная фигура вновь объявилась, на сей раз став чуть более конкретной. Высокая, даже слишком фигура, на которую накинули темно-синий балахон. Ни вам лица, ни рук. Слендер мэн какой-то… Она уселась на мраморную скамью, жестом предложив мне сделать тоже самое. Плюхнувшись напротив неё, я почувствовала легкое покалывание, точно бы села на сугроб. Но оно прошло столь же быстро, как и дало о себе знать. Теперь мне просто слегка зябко, но не более. Итак, а вот мы и подошли к главному. Что мне теперь нужно делать? Спрашивать? Ждать вопросов? Я редко лезу на рожон, но эти закулисные тайны и дворцовые интриги мне уже порядком поднадоели. Наглость – второе счастье: - Я могу задавать вопросы? – Ответа не последовало, но мне отчего-то показалось, что лицо, если таковое имеется под сим темным одеянием, улыбнулось. – Что это за место? - Сад. – Содержательно ответила говорящая наволочка. – Но это не то, что тебе следует спрашивать. Я нахмурилась. Абсурд какой-то…. - Ладно, тогда что я здесь делаю? – Уверенность в реальности происходящего во мне пошатнулась. – Только не надо говорить «Сидишь». Мне нужна причина, по которой я тут оказалась! Послышался короткий смешок. - Ты здесь потому, что дала кому-то обещание «встретиться в следующей жизни». – Легко и просто озвучивает этот цирковой шатер. - Я ничего такого не … - Пробубнила я. – Но даже если и так, то ключевое слово здесь следующей. Я ещё не столь стара, чтобы умирать во сне, да и эта девочка тоже… Или всё же… - Частые головные боли, апатия, одышка после малейшей активности, - тонкие белые пальцы загибались с каждым новым симптомом, - и это не упоминая постоянных головокружений. Смерть во сне была самой гуманной для тебя. Нет, это все какой-то бред. Полоумные речи шизофреника, который разговаривает с чайником. Я не могла… Или могла? Получается, все это время я напрасно пыталась выбраться отсюда. Мне некуда возвращаться… Просто в голове не укладывается… - И эта девочка тоже..? – Тихо спросила я. Взгляд мой был направлен в никуда, он тонул там, захлебывался, потому что не хотел смириться с реальностью. - Да, вы умерли одномоментно, - Я вздрогнула. В голове стали всплывать все те предсмертные агонии, выпавшие на одну маленькую жизнь. – Но в твоей смерти некого обвинять, а в её виновата ты. - Я? – Искреннее удивление, нет, даже шок застыл на моем лице. – Это же совершенный бред… Да быть такого не может! - Знаешь, слова имеют огромную силу, - Снова послышался тихий смех, - Ты когда-нибудь задумывалась над тем, почему люди столь суеверны? Не просто же так они избегают черных кошек, боятся сглазов и битых зеркал. В этом всем есть определенная логика, не находишь? - Мистика – не мое. - Я обняла руками свои озябшие плечи. – Люди просто хотят найти какую-то закономерность во всем, они стремятся к порядку. - И в этом куда больше смысла, чем кажется. Знаешь, почему Мурато Акира умирала такое бесчисленное количество раз? – Её семья проклята. Любая девочка, родившаяся в этой семье обречена. А причиной всему одно маленькое событие из прошлого… - Я прокляла кого-то?... – Кивок со стороны балахона. – Почему? Вернее за что и почему проклятие вообще сработало? Я никогда не замечала за собой способностей к оккультизму. Да, бывало, пыталась вызвать Пиковую даму или ещё что-то в этом духе, но безуспешно. Впрочем, как и всегда. - Наши желания материальны. Помнишь «сказку про пламя»? – Я кивнула. – В поклонении богам не было ничего сверхъестественного. Как думаешь, кого почитали больше всех? Исходя из этого мира, нужно ответить – небо. Но, всё-таки, будем честны, люди всегда восхищались иным. - Солнце. – Как прозаично и, в то же время, верно. - Оно есть жизнь. Бог солнца нередко был одновременно и богом неба. Ну, оно и неудивительно. Плодородие, красота, молодость – все это приписывают ему. Поклонение этому богу было естественным, само собой разумеющимся, правильным. А что ты думаешь о Луне? Почему в этом мире никто и никогда не слышал о таком пламени? - Не знаю, но … - Я крепко задумалась. – Луна могла выступать антиподом солнцу.. Иными словами.. - Антоним жизни – смерть. Поклонение Луне приравнивается к бесовщине, восхищении смертью, поэтому людей, обладающих подобным типом пламени предпочитали сжигать на костре или топить. Они – не от мира сего, они «знаются с нечистой силой». Разве не удивительные существа – люди? – И вновь смех, но другой, болезненный, от которого внутри все холодеет. – Убивать себе подобных из столь нелепых соображений. - И ты хочешь сказать что.. – Картинка в моей голове начала складываться. - Тебя принесли в жертву, как «заблудшую душу». Таким образом, тебе позволили искупить свои грехи перед их богами. Но ты не была благодарна… - Я прокляла тех, кто сделал это. – Уже не вопрос. Утверждение, констатация факта. – И в их семье перестали рождаться дочери? Прохладный ветер срывает цветы с колонн. - Нет, они просто стали умирать. Одна за одной, из раза в раз. Некоторые не проживали и года, а иные могли уснуть в пять лет, да так и не проснуться. - Допустим, что это так. – Я нервно сглотнула. – Но зачем было менять местами меня и эту девочку? - Потому что ты должна была родиться в её теле. Во всех параллельных мирах это было именно так, но этот… Парадоксален до невозможного. Замкнутый круг – ты рождаешься в семье, в которой не положено рождаться дочерям. Рождаешься и умираешь. Снова и снова. Потому что все в мире имеет свою цену. И это – плата за проклятие. Твои страдания сполна окупают страдания тех, на кого оно было направлено. Справедливо. Даже слишком. - Иными словами, я тоже тут ненадолго. – Никогда бы не подумала, что такие слова так легко мне дадутся. – Ничего, в сущности, не изменилось. - А это уж как сказать. – Я недоуменно уставилась на говорящую палатку. – Ты уже пережила все свои версии из параллельных миров, мой любимый парадокс. Возможно, дело в этом глупом обещании, или это просто стечение обстоятельств, но у тебя есть все шансы выжить здесь. - И, после смерти, вновь угодить в эту «мертвую петлю». – Безнадежно вздохнув, я встала со скамьи. – Моя жизнь будет как отпуск. Поблажка перед «трудовыми буднями», где кровь с пылью застревает в горле, а кости трещат как ветки. - Но ты можешь все исправить. – Растворяясь в воздухе, темный силуэт прошептал. – Либо сними собственное проклятие, либо избавься от этой семейки раз и навсегда. И все вновь заволокло мраком. Почему-то мне вспоминаются слова Умки о том, что они могут найти кого-то более подходящего. Но я не понимаю – подходящего для чего? Зачем нужен весь этот карнавал с перемещениями душ, пламенем и какими-то жертвоприношениями? Я ни за что не поверю, что кто-то по доброте душевной решил позволить мне снять это проклятие. Приложить столько сил, убить на меня столько времени лишь для того, чтобы я перестала раз за разом захлебываться собственной кровью. Мне кажется, что мой единственный вопрос «Зачем?» так и остался без верного ответа. И я с трудом разлепляю глаза. Сон. Просто дурной, очень и очень дурной сон. Я уснула на полу в библиотеке. Отрубилась после того, как феерично навернулась вместе со стулом. Интересно, Бьякуран все ещё здесь? Да, он сидит на полу рядом со мной. Подпирая собой ножку стола, он умостился близ меня, вытянув для удобства ноги. В его руках все тот же Антихрист Ницше, а в глазах совершенно недетское понимание. Он явно осознает, что именно читает. Но мне сейчас как-то не до его литературных предпочтений, о вкусах, как говориться, не спорят. Я просто хочу сейчас забиться в какой-нибудь угол. Голова перестала болеть, но мысли перемешались в непонятную однородную массу, где вместе с радостными воспоминаниями всплывают и откровенно ужасные. Что ж, теперь все хотя бы стало объяснимее. Я постаралась приподняться, но неуклюжесть – мое второе имя. Кое-как сев, я поймала на себе любопытствующий взгляд Бьякурана: - О, так ты спала. – Как-то слишком радостно выдал он, отложив книгу и, мол «озарение», хлопнул кулаком по собственной ладони. – Я думал, что ты тут умирать собралась. Меня передернуло от его тона и этих слов. - Нет, увы, такой роскоши я вам пока не предоставлю. – Я пожала плечами, блуждая взглядом по помещению. – И долго я так? - Минут пятнадцать. – Он хитро улыбнулся. – Ты отключилась почти сразу, как свалилась со стула. - Ясно. – Протянула я, вставая на ноги. – А ты чего тут расселся? Он тоже поднялся с пола. - Просто было интересно, как коченеют трупы. – А на губах ангельская улыбка. Вероятно, будь у Бьякурана какая-нибудь ветка или палка, он бы непременно потыкал ей в меня, пока я спала. Чисто из любопытства, я полагаю. Подняв с пола и многострадальный стул, я вновь уселась на него. Итак, мы вернулись к тому, с чего начали: Я, стол, Бьякуран. Плохая комбинация, которая носит положительный характер только в том случае, если этим столом в кого-нибудь кидаются. Но я не склонна к насилию, а он – не Шизуо из именитого аниме. Скорее даже Изая, ибо одним только своим взглядом и этой улыбочкой заставляет мой глаз нервно дергаться. - Эй, а у тебя нет с собой ничего сладкого? – Бестактно вопрошает он, подперев щеку рукой. – Я ведь, как-никак, охранял твою тушку. Этот вопрос бы оставил меня равнодушной, если бы не это дополнение. Я ему что, платить теперь за это обязана? Но мои руки машинально шарят по карманам ветровки. Стоп, там какая-то коробочка. Я заглянула в карман, дабы проверить – не глючит ли меня. Глючит. Очень сильно. Я не брала с собой эту ужасную вещь, даже в мыслях не было тащить с собой её. Эта коробочка – со злополучным кольцом. Ладно, фиг бы с ней, она мне пока что не мешается, хотя вопрос с её присутствием здесь остается открытым. У меня есть с собой только одна карамелька. Не густо, но я и не сладкоежка. - Могу предложить только это. – Кладу на стол конфету, но, стоит ей только приземлиться, как Бьякуран ловко её выхватывает. – Приятного аппетита… Карамель затрещала у него во рту. Эх, неправильно ты, Бьякуран, конфеты ешь – их рассасывать нужно, а не грызть. Стрескав мою конфету, он, улыбаясь заявил: - У тебя дурной вкус, - И это вместо спасибо, я так понимаю. – мятные леденцы просто ужасны. - О вкусах не спорят. – Мое терпение начинает трещать по швам. - Да, нет, наоборот – именно о них обычно и спорят. – И вновь эта улыбка «невинного» ангелочка. Возможно, в его словах и есть какая-то логика, но я не горю желанием её искать. Было бы гораздо проще, будь у меня с собой пачка зефира. Этим можно было бы заткнуть его минут на десять. А десять минут – тоже время. - Может и так, но все подобные споры ни к чему не приводят. – Я обреченно вздохнула. - Нет смысла в том, чтобы навязывать что-то кому-то. - Но разве не так работает идеология? – Он разгладил фантик от конфеты, положив его передо мной на стол. – Если бы большинство людей вокруг твердили, что мятные конфеты – отвратительны, то со временем все больше и больше людей бы думали так же. - Большинство подавляет, но только людей со стадным инстинктом. – Кивнув, он продолжил. - Да, но именно такова большая часть населения. И, если они сочтут, что такие леденцы – просто ужасны, то производить и продавать их будет некому. – Бьякуран усмехнулся. – Таким образом, даже те, кто считают иначе, будут вынуждены отказаться от них. - Но от этого нравиться меньше они им не станут. – Мне не нравится, куда он клонит. - А если большинство введет запрет на них, то всех, кто открыто заявляет о своей любви к мятным леденцам, будут ссылать в тюрьмы или ещё куда похуже. – Он подытожил. - Таким образом, в общей массе не останется тех, кто бы думал иначе. - Но ведь не обязательно кричать о своих вкусах во все услышанные. – Покосившись на его лыбу от уха до уха, я продолжила. – Можно тихо и спокойно любить то, что ты хочешь. Никому не мешая этим. Он тихонько рассмеялся. - Всегда найдутся те, кому претит просто существование мнения, отличного от их собственного. - И все опять упирается в какие-то репрессии. – Тяжело вздохнув, я поняла, что этот диалог не приведет ни к чему хорошему. – Но подобное возможно только в тоталитарном государстве. Хотя даже в нем не стали бы придираться к таким мелочам, как вкусовые предпочтения граждан. Да и устранение кадров, любящих мятные леденцы, не изменило бы их вкусов. - Насилие действительно – бессмысленно, если ты хочешь изменить что-то в человеке. – Он взял со стола бумажный фантик и разорвал его пополам. – Гораздо лучше подходит психологическое давление. Меня передернуло. - Кто знает… - Я не хочу продолжать этот разговор. Не хочу не потому что мне нечего сказать, а потому что я более чем уверена, что словами тут не поможешь. Поэтому лучше просто сидеть и молчать, нежели переливать из пустого в порожнее. Буду экономить силы. Но Бьякурану явно скучно молча созерцать мою физиономию, его натура требует зефира и зрелищ. А за неимением первого, он явно не собирается наслаждаться блаженной тишиной: - Ты очень странная. – Хочется ответить ему тем же, но я лишь закатываю глаза. – В библиотеке положено читать. Действительно, а почему я не читаю? Он только что напомнил мне о той книге «Со сказками», которую я каким-то чудом откапала здесь. Посмотрев по сторонам, я её, кстати, не обнаружила: - А куда делась та книга… - вслух спросила я. – Ну, толстая такая в ветхом переплете с узорами.. Пояснив ему, что именно я ищу, он, улыбаясь, ответил: - Сотрудница библиотеки изъяла её. – На мой вопрос «почему?» Бьякуран лишь пожал плечами. – Может её содержание не подходит для твоего возраста. Кстати, а сколько тебе лет? - А это важно? – Я недоверчиво покосилась на его «дружелюбную» улыбку. - Нет, возраст – лишь набор цифр, которые почти не имеют значения. – Хоть в чем-то я с ним согласна. – И имя твое я тоже могу не спрашивать? Я кивнула, а он рассмеялся и слишком уж радостно протянул: - Забавно, - Зачем-то он ещё и пояснил, - у тебя любопытный ход мыслей. Не зная, комплимент ли это, я все равно бросила тихое «Ну, спасибо» и продолжила приводить в порядок собственные мысли. А Бьякуран продолжил чтение Антихриста. Присутствие в руках у, пускай и крайне странного, но, все же, ребенка этой книги меня настораживало. Да, Ницше рассуждал в Антихристе о несостоятельности Христианства, вреде сострадания и прочих «радостях» своих последователей, но кто знает, может быть Бьякуран уже знаком и с другими плодами творчества этого немецкого философа? Если да, то это вполне объясняет его тягу к становлению «сверхчеловеком». Объясняет, но не оправдывает. Иронично – сидеть здесь с моим самым нелюбимым персонажем. Хотя, это суровая реальность, в ней не всегда все бывает так, как мы хотим. А я хочу домой, как бы то ни было странно. Если бы я сейчас могла увидеть родителей, этих идиотов-мафиози, то я бы уже была чуточку счастлива. Но я не знаю, вернутся ли они. В моей голове по-прежнему каша, но я больше не слышу голосов. И слава богу. Пускай, мне больше и не получить подсказок от самой себя, но так я хотя бы могу спокойно все обдумать. А вещей, над которыми нужно поразмыслить более чем достаточно. - Тебе не нравится Ницше? – Любопытствует. Просто заметил, как брезгливо я посмотрела на книгу. И я вновь тяжело вздыхаю. Ну и почему ему не сидится спокойно? Тишина ведь – такое блаженство, можно в себе, например, разобраться. - Да, я не разделяю его взглядов. – Нужно просто сразу выразить свою позицию максимально конкретно. Чтоб без лишних вопросов. - И почему же? – А он – напрашивается. Вот что не так с этим ребенком? – В его словах ведь много правды. - Если только рассматривать человека – как животное. – Холодно ответила, мысленно считая до десяти. Он отложил книгу. - А это разве не так? – Улыбка такая циничная. Видеть её – пытка для нервов. – Люди, действительно, низменные существа. Я сжала кулаки, потому что если бы не моя неприязнь к насилию, то я бы непременно вломила ему. Так, легонько. Для пущей убедительности. - Они такие скучные… - А он видит, как я сдерживаюсь от необдуманного. Видит, и нарочно продолжает гнуть свое. Что же я тебе такого сделала, что ты никак не отстанешь, а? - Спустись с небес на землю, – Мое терпение лопнуло. – Прими то, что ты и сам «низменный и жалкий» человек и тогда, уверяю, тебе будет очень и очень весело. Но взгляд его стал лишь насмешливо-снисходительным. Точно я какая-то убогая, которая совершенно ничего не понимает, но ей это простительно. Отвратительно ощущение. И это – последняя капля, я здесь больше не останусь. Мне рядом с ним некомфортно, неуютно, называйте это как хотите, но я лучше спрячусь под стойкой на первом этаже, чем продолжу сидеть тут. Поэтому я просто молча встаю со стула и, не прощаясь, ухожу туда, откуда пришла. Да, мне страшно, но у меня есть чувство собственного достоинства. И пребывание рядом с тем, кто смотрит на тебя с нескрываемой жалостью, его ущемляет! - И куда ты? – Бросает мне вслед. - Иду искать человеческое общество. – Я уже на ступенях, а на них нужно смотреть исключительно под ноги. Что я и делаю. Не сворачивать же мне ради этого выродка шею. А на первом этаже все по-прежнему. Грязно, сыро и пусто. Убогие лампочки на потолке лишь придают этому месту ещё более убитый вид, усугубляя плесень на стенах. М-да, торчать здесь перспектива так себе, но и обратно я не пойду. Прятаться под стойкой – неудобно, но для меня места там вполне достаточно. И, хоть там и пыльно, и холодно, я чувствую себя гораздо спокойнее. Какое никакое, а укрытие. Но моя позиция «в засаде» продлилась недолго. Буквально через десять минут входная дверь со скрипом распахнулась, и я, не задумываясь о последствиях, тут же вынырнула из-под стойки. Слава богу, это отец… Он вроде бы жив, цел и невредим, но чуть выше локтя на его сером пальто расплывается бордовое пятно. Артериальное или венозное кровотечение….? - Папа, с тобой все в порядке?.. – Неуверенно шагаю к нему, то и дело посматривая на его руку. - Да, не о чем беспокоиться. – Он попытался улыбнуться. – Это просто царапина. Я, конечно, маленькая семилетняя девочка, у которой итак сегодня впечатлений по горло, но рассуждать трезво нужно уметь в любой ситуации. У него кровотечение, но, дабы лишний раз меня не пугать, делать с ним что-либо он не собирается. Маразм крепчал и в тридцать лет…. - Папа, я же не слепая… - Давя на жалость, что есть мочи, смотрю на отца. – Тебе нужна медицинская помощь. - Но… - Он попытался возразить. - Или ты хочешь меня сиротой оставить? Обреченно вздохнув, он согласился на поход в больницу, но перед ним я вызвалась лично взглянуть на «боевое ранение». Отца поверг в шок мой нешуточный интерес к виду окровавленной раны, на что я лишь пожала плечами, мол «Хочу стать врачом, вот и любопытствую». Кровотечение было действительно сильным, артериальным, если я правильно определила, так что отцовский галстук пошел на жгут. До больницы мы добирались на такси, и, что удивительно, водитель даже бровью не повел, когда в его салон завалился человек, истекающий кровью. Врачи тоже оказались на удивление сговорчивыми. Хотя, скорее, немногословными. Они просто поинтересовались у отца природой происхождения раны и, получив в ответ «Просто укус гадюки», удовлетворенные принялись за лечение. Не знаю, как быстро останавливают кровотечение, но папа вышел из кабинета через полчаса. От раны не осталось и царапины. Возможно, его лечили пламенем солнца. Или, возможно, рана была не столь существенной. Первое, разумеется, вероятней. Вернувшись в отель, мы застали в номере абсолютную разруху. Он был перевернут с ног на голову, а в вещах определенно кто-то порылся. Но документы с деньгами остались нетронуты, как и все остальные наши пожитки. Те, кто это сделали, явно не нашли того, что хотели. Весь оставшийся вечер мы с отцом не разговаривали. Я просто молча сидела рядом с ним, а он в это время что-то читал. Напряженно вглядывался в книгу, стараясь уловить суть прочитанного. Но мыслями мы оба были где-то не здесь, поэтому его попытки были тщетны. Утро после бессонной ночи было мучительно тихим. Я так и не смогла заснуть, а отец и не пытался. Мы не завтракали, не снимали уличной одежды. Просто заметили, что за окном стало светать, и включили дряхлую коробку телевизора, чтобы не так гнетуще было сидеть в пустом номере. Взрыва в центре не было. Он прозвучал в одном из дорогих ресторанов города. Тринадцать погибших, неопознанных тел. Одно из них – моей матери. Отец выключил телевизор. И тихо сказал: - Уезжаем сегодня. – Его голос чуть дрогнул. – Только сначала заберем её… То, что от неё осталось. И дни завертелись по новой. Осознание смерти приходит не сразу, но отец, видимо, давно жил с ним. Потому что даже на похоронах, стоя рядом с закрытым гробом, он выглядел безмятежно спокойным. Точно бы и сам он – умер. Я не плакала. Первые несколько дней ходила с туманом в башке. Просто столько все навалилось, что мозг не справлялся. В доме было очень тихо. Он тоже казался неживым. Мы застали там такую же разруху, как и в номере отеля. Кто-то покопался и там. А нам … Было как-то все равно. Соседи вернули нам псину, и только она и вытягивала нас с отцом на улицу. Если бы не необходимость постоянно гулять с ней, мы бы не покидали стен нашей маленькой крепости. В день похорон приехала бабушка. Она плакала за нас двоих, грозясь забрать меня с собой. Но отец, неожиданно, вцепился в мою руку мертвой хваткой. Он признал, что с бабушкой мне будет лучше, но явно не сейчас. Он обещал, что я поеду жить к ней, но позже. Вечером того же дня он и решился на разговор, который, скорее всего, постоянно откладывал. Отец рассказал мне про пламя, про мафию, про то, что у бабушки пламя облака, а у него – тумана. Рассказал немного о маме. Она была ураганной женщиной во всех смыслах этого слова. И она работала на Вонголу. На её внешнего советника. В тот день мама, скорее всего, выполняла какое-то задание, но спросить об этом мне уже некого. В школу возвращаться я не хотела, потому что слухи распространяются с бешеной скоростью. А жалость – унизительна. Отец задействовал все свои связи, чтобы в СМИ не прозвучало ни одного упоминания о том, что жительница Намимори погибла при взрыве в Токио. Но весь город все равно шептался об этом.

***

Спустя две недели после произошедшего меня отправили жить к бабушке. Поместье с ужаснейшим прудом, в котором я имела «счастье» тонуть, вызывало, как ни странно, положительные эмоции. Бабушкины упреки отлично отвлекали от не радужных мыслей, а домашнее обучение оказалось не такой уж плохой заменой школьным будням. Я не скучала по «храму знаний», но немного тосковала по общению с Мамико и Тсуной, поэтому мне было дозволено вести с ними переписку. И это вам не электронные сообщения. Это написанные от руки письма в разноцветных конвертах, которыми мы обменивались раз в две-три недели. Бабушка находила в этом пользу для моих навыков каллиграфии, которых я не находила вообще. Она вообще находила во мне много того, чего нет и в помине. Например, пламя тумана, которого у меня, к слову, не оказалось. Отец с бабушкой тщетно пытались понять, почему я так хорошо вижу сквозь иллюзии, но ни один тип пламени у меня так и не был найден. Оно и неудивительно. Что-то подсказывает мне, что я ещё успею их удивить. Ну, если не откинусь раньше. Если все-таки выживу здесь. Но мне ещё предстоит разобраться со всем этим, дослушать до конца ту «сказку» и понять, о каком проклятии говорил мне тот темный силуэт. Я не очень верю его словам, но, все же, что-то необратимое уже произошло. Не знаю, есть ли ещё какой-то смысл искать способ вернуться назад, но пока что я буду разбираться с проблемами этого мира. Ибо бабушка «дозволит» мне жить с отцом только тогда, когда я перейду в среднюю школу. А с этого момента и начнется тотальный звездец. Будто бы до этого его было мало.