Из огня да в полымя

Когда долго не видишься с человеком, не слышишь его голоса, не знаешь ничего о том, что произошло с ним за годы вашей разлуки, он становится чужим. От макушки до кончиков пят. Это уже совершенно новый, иной человек. Но, приглядевшись, поговорив с ним подольше, ты, возможно, поймаешь себя на мысли, что время меняет многое, но не все. Что-то неизменно остается с нами на всю жизнь. Эх, ладно, пора заканчивать с лирикой. Она, конечно, красива, кто бы спорил, да я не стану, но никто не будет выслушивать такое долгое отступление. Думаю, стоит начать проще: Итак, добрый день. Меня зовут Мурато Акира и, как было нетрудно догадаться, я всё ещё живу в Намимори, находясь в опасной близости от мафии, нервотрепки и ходячих катастроф. Хотя, сказав, что я живу в Намимори я немного промахнулась. Последние семь лет я живу за городом, в поместье своей бабушки, и об этом стоит рассказать поподробнее. С тех пор, как моя семья перестала быть полноценной, превратившись в "разлагающую детскую психику среду", я прочно обосновалась подле Мурато Аризу, главы нашего клана. Моя бабушка, строгая особа преклонных лет, тщетно пыталась приучить меня к официозу и образу жизни Якудза, но что-то явно пошло не так. Во-первых, я оказалась бездарна с точки зрения генерации пламени, во-вторых, мои физические способности даже в спартанских условиях развиваться упорно отказывались, а, в-третьих, я слишком упряма, как и моя мать. Бабушка привыкла командовать, поэтому любая её просьба звучит, как приказ. Я же привыкла "всегда и во всем перечить", в особенности, когда от меня требуют слепого повиновения без объяснений и каких-либо причинно-следственных связей. И из простого уравнения: Я плюс бабушкино воспитание помноженное на семь лет Вышло что-то совершенно непонятное. Кто тут виноват? - Вопрос хороший, но отвечать на него я не рискну. За прошедшие годы мы с бабушкой много раз ссорились, много мирились, и, как итог, смогли-таки ужиться. После того, как отец только отправил меня к ней, я думала, что всё пойдет легко. Смена обстановки действительно пошла мне на пользу, но это только на первых порах. Чем дольше я пребывала в поместье, тем отчетливее понимала, что такая жизнь - не для меня. Программу я знала наперед, поэтому не было никакого смысла нагонять сверстников, а бабушкины уроки японского увели меня в такие дебри, что, вероятно, даже в средней школе я буду спать на уроках великого и могучего не-русского, страдая от скуки. Убедившись в том, что знания я проглатываю на ура, бабушка решила погрузить меня в куда более "увлекательный" мир, в котором я, наверное всё-таки к счастью, не знала ничего. Мафия, родимая, зачем же ты так со мною? Я, вероятно, много грешила, потому что такое явно дается не просто так. Строй Якудза оказался невероятно строгим и суровым, а моя бабушка - демоном во плоти, решившимся отыграться за все прегрешения моих родителей на мне. Никогда бы не подумала, что увижу, как кому-то отрубают фалангу пальца... Бабушка сказала, что это ритуал Юбитсуме и его используют в качестве наказания провинившихся членов "семьи". Честно говоря, когда сие действо происходило на моих глазах, какие-либо объяснения были излишни. По возвращению в поместье меня стошнило, а любые попытки оправдать отрубание человеку той или иной части тела отрицались мною с удвоенной силой. Но, как ни странно, после того, как бабушка увидела мою реакцию, она поумерила свой пыл, остановившись исключительно на вдалбливание в мою голову правил. Их, к слову, оказалось особое множество. Перед кем-то нужно было обязательно расшаркиваться, с кем-то нельзя первым заговорить, какие-то слова вообще исключить из лексикона, а какие-то наоборот - употреблять почаще. Благо, что времени на моё "воспитание" было более чем достаточно, а сообразительностью я лишь и отличалась. Когда дело дошло до физической подготовки, мать природа выкинула "замечательный" фортель. У меня не было пламени. Ни в каком количестве. Вопрос "почему?" настиг моего отца внезапно, а бабушка поминала всех моих предков по маминой линии теми словами, которые не стоит ни говорить, ни печатать. Почему она так твердо была убеждена, что именно моя мама виновата в этом казусе? - Не знаю, но догадываюсь, что просто даже смерть не избавила маму от роли "всемирного зла" в глазах моей бабушки. Смирившись с тем, что я только и способна, что видеть сквозь иллюзии, отцом было решено научить меня владению каким-либо видом единоборств, с возрастом дополнив мой послужной список ещё и навыками обращения с каким-нибудь оружием. Я была не против, потому что того, что я видела, было достаточно для понимания, сколь необходимо мне в этом мире уметь не только быстро бегать. Выбор пал на айкидо, так как нападать на кого-либо я не хотела, а защитить себя - дело святое. Да и мои далеко не выдающиеся габариты вполне подходили. Время за тренировками, уроками и прочими необходимыми мне вещами летело как сумасшедшее. График мой был забит под завязку, но даже в нем находилось место для непредвиденных обстоятельств. На одном из традиционных собраний клана я вновь столкнулась с ГДК. Не сказать, что его компания мне совсем не приятна, но есть в ней что-то пугающее. Пристукнет меня ещё, прости Господи... Но, как ни странно, он просто выразил сочувствие по поводу смерти моей матери. По-человечески так, без этого отвратительного "травоядное". Может именно с того момента я и позволила себе иначе взглянуть на Хибари. В свои годы он уже глава клана, на нем всегда тяготеет груз огромной ответственности, а из близких рядом нет совсем никого. Пару раз, посещая бабушкину "подругу" Катсуки-сан, мне удавалось улизнуть от надоедливой маньячки-Хироми и её фарфоровой пассии в лес, где я как-то застала более чем странную сцену: ГДК что есть мочи дубасил тонфами дерево, стесывая его кору. Эти стуки я приняла изначально за "песенку" дятла, но, увидев ГДК, решила, что тут явно будет зверь покрупнее и далеко не пернатый. Стойкое желание уйти натолкнулось на чудовищное чутье Хибари, который, вероятно, засек меня ещё за десять метров от него. Поборов свои "травоядные" привычки я дождалась окончания его "тренировки" и стоически вынесла свинцовый взгляд, вопрошающий, чего тут мне надобно. Самоубийственными наклонностями я никогда не страдала, поэтому на прямой вопрос " Ты что тут забыла?" ответила честно, как пионер: - Пошла на стук, в надежде увидеть дятла. - Помолчав я всё же добавила, - а встретила вас, Хибари-сан. Надо ли уточнять, что я была готова огрести и по полной программе, но, кажется, бить слабых девчонок всё же не в правилах ГДК. Он просто одарил меня убийственным взглядом, а затем приготовился вновь возобновить тренировки. Я же планировала перестать мозолить ему глаза и пойти восвояси, но остановилась, заметив, что в местах, где руки Хибари сжимают тонфа, всё окрашено алым. У ГДК руки немногим больше моих. Маленькие, ещё совсем детские руки в кровавых мозолях, с содранной местами кожей. От такого сердце в груди невольно сжимается и страх перед Хибари сменяется горечью сожаления. Но я не склонна к милосердию и идиотизму. Моя жалость ему будет унизительна, да и не нужна она вовсе. Последний раз взглянув на блестящий багрянцем металл, я хотела развернуться и пойти по уже протоптанной мной дорожке, но ГДК, видимо, не привык к тому, что на него смотрят такими глазами, поэтому оторвался от тренировки. - Не вздумай меня жалеть. - В его голосе была отчаянная угроза, но предназначалась она будто бы и не мне вовсе. Самому себе он приказывал отказаться от этой жалости. - Хорошо. - Спокойно согласилась я. - Просто будьте осторожней. Ваше стремление стать сильнее восхищает, но не переусердствуйте. - Беспокоишься? - Я отрицательно помотала головой. - Вы не вызываете беспокойства. - Он хмуро на меня уставился. - Я просто не люблю жестокость, а вы крайне жестоки к самому себе. Это немного расстраивает. - И почему же? - По опущенным вниз тонфа стекала капля крови. - Потому что кто кроме вас может о вас же и позаботиться? - Я знала, что хожу по тонкому льду, но умением в нужный момент заткнуться я похвастаться не могла. - Мне не нужна ничья забота! И жалость тоже. Оставь такое для травоядных. - И оставлю. Но в заботе нуждаются все, даже самые сильные личности. А я вам, к слову, ничего не предлагаю, так что и отказываться столь бурно - нужды нет. - Салютовав, я развернулась в сторону предположительного "дома". - И почему тогда тебя это расстраивает? - Сильное заявление, брошенное в спину. Как ответить на этот вопрос даже самой себе я точно не знала. Вот ведь любят некоторые к словам прикапываться... - Не знаю. - Обернувшись, я лишь пожала плечами. - Есть в вас что-то цепляющее, вызывающее восхищение и уважение. Вы - сильный, гораздо сильнее многих взрослых, но ... Вы ребёнок, Хибари-сан. А вас вынуждают быть старше, чем вы есть. Я понимаю... - Не понимаешь. - Он сжал тонфа сильнее. - Таким как ты этого не понять. - Почему вы в этом так уверены? - Ну, вот, у меня уже колени дрожат. ГДК выглядит так, будто бы ещё одно слово, и я полечу обнимать землю-матушку лицом, но не могу же я замолчать на полуслове... - Я не могу судить обо всем, но я тоже лишена многих вещей, которые есть у других детей. - Например, матери? - Хибари решил надавить на больное. Но я, вроде, не привыкла грустить об этом... - Да. Её тоже. - Но в остальном у нас с тобой нет ничего общего. То, что ты часть клана - не играет значения. Подчиненный не может мыслить, как глава, даже если захочет, не может его понять. - Вы правы, но, в первую очередь, разве вы не человек? - Смелости во мне становится меньше, но упрямства нет. - И, не смотря на то, что я не могу понять всех людей, мне кажется, что я могу понять вас в чем-то. - Например? В чем ты меня понимаешь? - В одиночестве. В неумении доверять, в ощущении, что нет на свете того, кто бы мог понять и выслушать тебя. Не выдержав его молчания я спросила: - Разве вы не одиноки, Хибари-сан? Но он ничего мне не ответил. С этого момента началось что-то странное, не поддающееся объяснению. Я стала общаться с Хибари Кеёй. Иногда, сталкиваясь вне официальных собраний мы могли перекинуться парой слов. С каждым разом их становилось всё больше, потому что количество тем, на которые мы могли говорить стремительно возрастало. Как-то раз я, совершенно обнаглев, спросила его: - В чем смысл ритуала Юбитсуме? - Он вопросительно изогнул бровь. - То-есть, почему отрубают именно фалангу мизинца? Не долго думая, Хибари ответил: - Дело в древнем происхождении этого ритуала. Так как раньше преимущественно использовались мечи, отрубание фаланги пальца вело к ослаблению хватки и, как следствие, большей уязвимости перед противником. - Смерив меня снисходительным взглядом, он добавил. - А если ты уязвим, то тебе ничего больше не остается, кроме как надеяться на других членов клана. Это укрепляет узы. На этих словах его лицо немного скривилось, поэтому я выпалила: - Но вам ведь это кажется глупым. - И почему же? - Потому что вы не из тех, кто мирится с собственной слабостью. Так поступают только... - Травоядные. - Я хотела сказать слабаки... Общаться с ГДК оказалось невероятно увлекательно. Впервые за долгое время, я могла почувствовать себя на равных с кем-то, не бояться говорить то, что действительно думаю, лишь потому, что меня могут не понять. Порой, я сама не знала вещей, о которых он мне втолковывал, поэтому приходилось что-то уточнять и выспрашивать. А Хибари, к удивлению, не спешил бить меня по голове тонфа, а просто, немного хмурясь, объяснял, раскладывал по полочкам такие "элементарные" для него вещи, как кодекс Бусидо или значения тех или иных слов. Поговорить нам удавалось не часто, но, если уж такое случалось, то я больше не испытывала той неприязни к нему. Теперь мои эмоции больше походили на любопытство и дружескую симпатию. Однажды я заметила, что он не зовет меня травоядным. Я не смогла припомнить ни разу, когда бы он назвал меня так с тех пор, как я выразила откровенный протест против этого слова ещё пару лет назад. На мой вопрос "Почему?" Хибари, пожав плечами, ответил: - Кто знает. И я просто лишний раз убедилась в том, что, как говорится, с кем поведешься от того и наберешься. Хотя и к хищникам он меня не причислял, и по имени или фамилии не звал тоже. В виду того, что мне миновал уже десятый год, а рост мой по прежнему сильно отставал от средне-нормального, великий и ужасный ГДК звал меня просто и ёмко: - Коротышка. И волки довольны, и овцы целы. Это причудливое приятельствование с Хибари вызывало недоумение у всех тех немногих, кто видел, как мы нормально разговариваем. К этим немногим относилась в частности и моя бабушка, поэтому от её нападок и вопросов защищаться мне приходилось обстоятельно. Нет, она не была той классической бабушкой, сватающей свою внучку со всеми особями мужского пола, кои имеют честь с ней говорить. Моя бабушка просто угрожала открутить мне голову, если я ляпну что-нибудь не то, тем самым подставив весь наш побочный клан. Я, разумеется, боялась этого не меньше, но, то ли боги на моей стороне, то ли Хибари избаловал меня хорошим отношением, а придирок к своей семье от него я никогда не слышала. Зато слышала не слишком приятные вещи в адрес своего окружения. - Савада Тсунаёши - причастен к итальянской мафии. - Как-то заявил мне Хибари, на что я, слегка опешив, заметила: - А я причастна к японской. Дружбу народов ведь никто не отменял? - Это может стать опасным. - Неопределенно пожал плечами ГДК. - В город и так периодически стекаются охотники за его головой. А я не терплю, когда кто-то нарушает порядок на моей территории. - Ну, - Я крепко задумалась, - разве вокруг него не должна быть усиленная охрана? Молчанием Хибари позволил мне продолжить: - И, получается, что у людей рядом с ним тоже что-то вроде косвенной защиты, я не права? ГДК только лишь сердито вздохнул. Когда речь заходила о безопасности города он был готов крушить всё, что плохо лежит, или плохо себя ведёт. Такая уж у него натура, требующая немедленной справедливости. Эдакий Раскольников нашего века... Но, если возвращаться к Саваде, то я, наверное, могу и расстроиться. И дело тут не в том, что его отец как-то да и причастен к тому, что случилось с моей матерью. Просто мы с Тсунаёши, не видясь и общаясь последние несколько лет исключительно письмами, умудрились поругаться и весьма сильно. Однажды он написал мне о том, что его отец - просто ужасен. Я не стремилась защищать честь Савады Емитсу, но каждый раз Тсунаеши сводил тему писем к тому, что тот попросту бросил их с мамой на произвол судьбы. В каждом письме он только и делал что ныл и злился на своего родителя, "работающего в шахтах", и я могла понять его чувства. Я не упрекала его в этом, старалась как-то приободрить и даже выклянчила у бабушки поездку в город на его день рождения. Хомяк Савада получил в подарок другого хомяка и был счастлив до безумия, пока к концу праздника не начал реветь от того, что отец так и не позвонил и не поздравил его. Пожалуй, это чувство знакомо мне больше всего. Чувства ребёнка, жаждущего услышать хотя бы голос своего отца один раз в году. Но Савада Емитсу, видимо, был слишком занят. Мама Тсуны пыталась утешить его, но детское горе не вычерпать так просто. Попрощаться со мной Тсунаёши не вышел. Вероятно, он весь вечер проплакал у себя в комнате, но, когда я села писать ему очередное письмо, этого спрашивать я, конечно же, не стала. Я спросила про хомяка, про школу. И про его маму. Ещё уходя я заметила, как она мучается от собственного бессилия, и мне невольно стало очень горько. Может быть от того, что у меня самой больше нет мамы. Может от того я и написала ему, что вместо того, чтобы захлебываться собственным горем ему стоит посмотреть вокруг и увидеть, что его матери тоже нелегко, что не только он тут растет без отца, но и она, несчастная женщина, лишенная мужа. Я могла быть излишне резка. Я знаю за собой это, мне часто говорили, что я бываю крайне злой и острой на язык, что я могу плеваться ядом и ранить окружающих своим высокомерием. Я всё это знаю. Но после того письма Савада перестал писать мне что-то в ответ. Тогда нам было по одиннадцать лет. Из писем Мамико я и узнала, что он на меня обижен. Очень и очень сильно. Не то чтобы я мучилась угрызениями совести. Мне даже сейчас кажется, что не только я здесь была не права. Но, всё-таки, что-то меня гложет. Когда я написала об этом Мамико она сказала мне, что и я, и Савада - дураки. Когда поделилась с Хибари он, пожав плечами, назвал меня коротышкой, а Тсунаеши - ребёнком. Получилось, что я - глупая коротышка, а Савада - глупый ребёнок. Всё бы ничего, но в город я не приезжала без крайней необходимости, и как-то исправить эту ситуацию, не привлекая Мамико, не представлялось мне возможным. А потом я поняла, что примирение должно быть не только моей инициативой. Что у меня мир на Саваде не сошелся, да и без него вообще все вокруг прекрасно. Но я не перестала спрашивать у Мамико, не расшибся ли он там часом без меня... А время летело. В росте я не прибавляла, в женственности тоже. Как была невысоким тощеватым мальчишкой, так и осталась. К четырнадцати годам ничего почти не изменилось, так как мать-природа обделила меня по всем возможным фронтам, и я плоская, как доска. Ни особой фигуры, ни длинных светлых локонов у меня не появилось. По поводу волос у нас с бабушкой даже были целые баталии. Она настаивала на том, чтобы я отращивала волосы, а я упиралась, желая остричь их как можно короче. Компромисса мы не нашли, зато я убедила бабушку в том, что короткая шевелюра имеет массу плюсов. Например, на неё проще надевать парик, проще "спутать" преследователей, перевоплотившись в мальчишку, да и никто тебя за короткие пряди так просто не ухватит. После моей "речи и презентации" она, скрепя сердце, дозволила-таки мне делать со своей головой всё, что я пожелаю, но с условием, что займется этим не моё криворукое высочество, а парикмахер. Довольны были все. Можно сказать, что из-за мальчишеской стрижки и совершенной плоскости моей фигуры я стала универсальна. Надев брюки становлюсь миловидным мальчиком, в юбке - обделенная природой девочка. Чем не идеальная конструкция для потенциальной жертвы потусторонних сил и мафии, как Японской, так и Итальянской? За эти семь лет я вообще начала как-то смиряться со всем этим. Мне дали на это достаточно времени, потому что за все эти годы я так больше и не встретила Умку или господина Белоснежку. Будто бы они решили оставить меня в покое хотя бы на какое-то время. Возможно, они убедились в чем-то, и больше не видели пока смысла являть себя миру. Единственное же, в чем убедилась я, так это в том, что верить им нельзя ни в коем случае. Верить вообще можно мало кому. Например, меня обманула бабушка. Она говорила, что не будет влиять на мой выбор будущей профессии, а недавно заявила, что я должна буду возглавить клан после неё, выучившись на какого-нибудь специалиста по работе со СМИ и общественностью. Или Хибари, который заверял, что единственное, что от меня будет требоваться, как от ученицы средней Намимори, так это соблюдение дисциплины. За неделю до начала первого учебного года он поставил меня перед фактом, что я обязана быть в дисциплинарном комитете! Да, я часть Якудза, но это же не повод так меня ограничивать! Разумеется, как крайне упрямое и не умеющее порой держать язык за зубами существо я высказала категоричное "НЕТ" всем и вся, но кто бы вообще меня слушал... Как, впрочем, и всегда. Так что мне предстоит сущий ад. Средняя Намимори, мне уже жаль тебя и твои хрупкие стены.