Из огня да в полымя

Человек — существо удивительное. Мы быстро привыкаем ко всему, приспосабливаемся к самым разным условиям, выживаем там, где, казалось бы, выжить просто невозможно. Этот талант, какую-то живучесть и склонность обживаться хоть на отвесных скалах нам подарила природа. Мы привыкаем к холоду, голоду, лишениям с той же быстротой, как и ко всевозможным благам. Только вот, когда из нашего быта пропадает что-то плохое, мы начинаем беспричинно радоваться всему подряд, а, когда исчезает хорошее, наоборот — хандрить и гневаться на весь мир. Возвращаясь домой, я не знала, что именно исчезло из моей жизни. Какой её этап подошел к концу? Хороший? Или плохой? Время, проведенное в поместье, эти последние семь лет были неоднозначными… Я не знаю, должна ли я радоваться тому, что теперь наконец-то смогу выходить в город, общаться с Мамико, видеть каждый день отца. Я скучала по этому, честно. По людям, которыми дорожу, по бытовым неурядицам, свободному от тренировок и учебы времени. Но, в то же время, мне будет не хватать нашего поместья с его «величественной» атмосферой, бабушкиной строгости, наших с ней перепалок, поездок в гости к Катсуки-сан. Даже Хироми с её фарфоровой страхолюдиной сейчас кажется мне чем-то колоритным. У всего этого была какая-то магия. Как будто бы живешь под куполом и, только безвозвратно покинув его, понимаешь, что потерял что-то важное, что всё это пролетело мимо тебя, не дав опомниться. Последние семь лет я жила в своеобразной изоляции. Меня заботливо оградили от «внешнего» мира, поместили в среду, где за тобой наблюдают почти каждую минуту, заполнили всё свободное время заботами, чтобы не только подготовить и натаскать к грядущей «взрослой» жизни, но и не дать затосковать о былом. В этой суете, мнимой размеренности «быта Якудза» у меня даже не возникало мысли о том, куда мне предстоит вернуться и что я оставила позади. А сейчас… Мне немного страшно. Отец переехал ещё шесть лет назад. Говорил, что в доме стало невыносимо тихо, что стены почему-то начинают наваливаться на него каждую ночь и он задыхается. Я понимала, что оставаться там в одиночестве ему нельзя, поэтому предложила «сменить обстановку», а он, не споря, выставил наш старый дом на продажу. Мне не было грустно. Может быть от того, что я прожила там не столь много лет. А может дело попросту в том, что я не видела, как продавали место, которое когда-то звалось моим домом. Папа купил жилплощадь в совершенно другом районе. Цвет кирпича на фасаде, форма окон, величина ограды — всё отличалось от прежнего дома самым разительным образом. Весь этот участок и сам дом будто бы кричали, что здесь живут совсем другие люди, а семьи Мурато, какой она была раньше, больше никогда не будет. От этого по коже невольно пробежал мороз. Я старалась не думать о том, что всё поменялось так сильно. Сегодня очень важный день. Я уезжаю из поместья. Поскольку до начала учебного года осталось всего ничего, отец предложил мне вернуться пораньше, чтобы я успела освоиться и как-нибудь да обжиться. Бабушка сначала возразила новой дате отъезда, но, услышав весомые аргументы в её пользу, не нашлась, что сказать. Неловко было ей говорить, что она попросту не хочет меня отпускать. Привязанность очень странная штука. И вот, я сижу на своем чемодане, оглядывая пустую комнату, в которой кантовалась все эти семь лет. Она очень просторная, наверное в доме места будет гораздо меньше. А ещё там будет кровать. Странно, что я удивляюсь моей четвероногой приятельнице, но я уже привыкла спать на футоне. Это можно расценивать, как измену родине? Как бы то ни было, а я очень хочу увидеть Мамико и Беляша. Да-да, даже это лохматое чудовище. Хотя отец неоднократно привозил его с собой в поместье, я успела соскучиться по этому медведю со слюнявой мордой. Обычно, появляясь на территории поместья, пушистая махина начинала носиться по саду, облизывая и надкусывая всё, что на глаза попадется. Он как-то повторил и мой заплыв в пруду, на что бабушка обреченно закатила глаза и, глубоко вздохнув, сдержалась от непечатных слов в адрес женщины, когда-то притащившей в дом эдакого монстра. Но времени рассиживаться и прощаться тут с каждым закутком у меня нет. Отец посоветовал «покончить» со всем этим как можно быстрее, пока бабушка не придумала какое-нибудь «отягощающее обстоятельство», и собака от обиды, что её оставили одну дома, не решила умять стул или кресло. Поэтому не судьба мне посидеть тут подольше. А жаль. Докатив свой чемодан до центрального входа, где меня уже караулили отец и бабушка, я невольно подумала, что ещё не поздно всё отменить. Но вещи упакованы, машина стоит наготове, а папа, возможно, впадет в депрессию, если я снова брошу его одного, спрятавшись от реальных проблем за высокими стенами этого особняка. Да, меня пугает неизвестность, да, я слишком привыкла жить «в четырех стенах, не считая сада», но эгоизм — качество не шибко хорошее. Да и стоит подумать о том, что я могу в любой момент остаться совсем одна. Нельзя же вечно полагаться на других. — Я готова. — Огласив это, я вновь присела на свой чемодан. Путь предстоял не то чтобы особо дальний, но присесть на дорожку — святое. — Акира, — строго проговорила бабушка, — ради всего святого, встань и попрощайся, как следует. Я покорно поднялась, «являя миру» вколоченную в меня за эти годы осанку. Вот уж за что бабушка ругала меня больше всего остального. Слава богу, что хоть линейку глотать не заставили… — Итак, — бабушка прочистила горло, — слушай очень внимательно. С этого дня ты — несешь полную ответственность за репутацию нашего клана. Ты — его неотъемлемая часть, его лицо вне стен этого особняка. Твои слова и действия не должны быть направлены во вред нашему имени и нашей чести. Честь и свое имя ты должна ценить превыше всего остального, всегда помни об этом. — Хорошо. — Кивнула я. Это было ожидаемо. Моя бабушка привыкла командовать, распоряжаться всем и давать наказы. Ей проще зачитать мне длинную речь со словами напутствия, чем сказать проще… — Береги себя. — Она притянула меня к себе, и я уткнулась лицом в шёлковую ткань кимоно, от которого пахло духами и миндалем. — Ты умная девочка, и я знаю, что в тебе есть врожденное благородство и порядочность. Но ты бываешь невыносимо упряма и безрассудна. Не рискуй понапрасну. Обещаешь мне? Совесть подсказывала мне, что давать несбыточные обещания очень жестоко, но я и сама бы хотела, чтобы моя жизнь перестала столь часто висеть на волоске. — Обещаю. — Я крепко обняла её тонкую фигуру, а затем, помолчав так немного, добавила: — Спасибо. За всё спасибо. Она стиснула меня в ответ и шёпотом проговорила: — Присмотри за своим отцом. Отстранившись, я живо кивнула, в очередной раз подумав, что ей проще что-то сделать, нежели сказать. Интересно, отец понимает, что бабушка очень сильно переживает за него, но просто не привыкла подавать виду, что ей вообще кто-то небезразличен? Так или иначе, папа всё равно ничего не услышал, ибо стоял далеко, да и не в его характере было любопытствовать и влезать в чужие разговоры. Попрощавшись с бабушкой, мы закинули мои пожитки в багажник, сели в машину и наконец-то отправились в путь. До города ехать не слишком и далеко, но для меня сейчас время тянется с садистской медлительностью. И дело не только в том, что я хочу поскорее начать «освоение новой территории». Просто чувствую себя немного странно, когда ещё толком и не знаю, где теперь мой дом. Будто бы из-под ног выбили опору и ты так и завис в промежуточной фазе. Ни туда, ни сюда. Болтаешься себе где-то посередине и мечешься между неизвестностью и позорным возвращением к былому. В салоне автомобиля было очень тихо. Отец не любил слушать радио, да и вообще предпочитал, когда ничто не мешает ему следить за дорогой. Поэтому никаких посторонних шумов способных хоть как-то меня отвлечь от глубокой задумчивости тоже не наблюдалось. Мы ехали молча, и это доставляло мне некий дискомфорт. Последний раз, когда мы оставались вот так вот наедине умерла мама. Тогда молчание между нами были солидарностью, уважению к нашей общей скорби, которую каждый переживал глубоко внутри. Я в его глазах была лишь ребёнком, который — слабое утешение. Даже через несколько дней после похорон, когда он рассказывал мне про пламя, про мафию и про то, кем именно была моя мама, он делал это на автомате. Просто потому что был должен. Он всегда был заботливым отцом. Добрым, внимательным, но закрытым ото всех, включая меня. И я не хочу лезть кому-то в душу, потому что и сама люблю прятаться в свою раковину, но раз уж мы теперь будем жить вдвоем, нельзя пускать всё на самотек. Я вспомнила маленькую подробность, замеченную мной лишь недавно: — Знаешь, я только вчера заметила, что мой чемодан кем-то подписан. — Я ехала на заднем сидении, поэтому отец, не поворачивая головы, метнул на меня взгляд с помощью зеркальца. — Коряво, правда, будто бы ребёнок писал. — Это ты и написала. — Помолчав, ответил отец. — В года четыре где-то. Научилась писать своё имя и хотела пометить все свои вещи. — Но чемодан же огромный. Кто станет покупать ребёнку такой? — Я сказала это без задней мысли, лишь через секунду поняв, какой темы коснулась… — Судзуме любила всё необъятное. Мне стало отчасти неловко. Все эти семь лет мы ни разу не вспоминали о маме. Отец избегал этого, потому что не мог оставаться спокоен, когда речь заходила о ней, а я… Наверное просто хотела абстрагироваться от этих мыслей. Это ведь была не моя мама, не так ли?.. — Если хочешь спросить что-нибудь ещё, — неожиданно проговорил отец, — то не бойся. Я не хочу, чтобы что-то подобное вставало между нами. Мы же семья… Впервые он сказал это вслух. Семья. Простое казалось бы слово, но есть в нём что-то особенное. А эта стена отчуждения между нами, вероятно, видна не только мне. Но иначе ведь быть и не может — мы ещё не знаем друг о друге ничего, хотя и роднее друг друга у нас никого нет. Нас всегда связывал кто-то третий, всегда был посредник, через которого мы могли общаться. Сейчас же нас всего двое. Как же сложно порой быть интровертом… — Хорошо, — я постаралась улыбнуться. Нам нужно сделать шаг навстречу друг другу, пока быт не растащил нас по разным углам. Я не хочу лишаться возможности спокойно разговаривать с родным мне человеком из-за собственных заморочек. Снова прятаться от семьи я не стану, поэтому, была ни была, — Тогда… Расскажешь мне что-нибудь о себе? И время в пути полетело быстрее. Отец никогда не был многословен, но сегодня разошёлся не на шутку. Всё-таки, в глубине души он очень общительный и добрый человек, который просто не знает, что кому-то в этом мире может быть дело до его чувств и идей. Раньше мне казалось, что он просто очень взрослый и уравновешенный, самодостаточный и независимый, но сейчас я вижу, как отчаянно он нуждается в чьей-то поддержке, в чьём-то одобрении и внимании. И я не могу оставить его одного, потому что, быть может, нуждаюсь в нём так же, как и он во мне. Какое же странное это слово… Семья. Никогда не думала, что свыкнусь с тем, что теперь мой дом — здесь, и, что у меня есть социально-неуклюжий папаша и бабушка-цундере… Жизнь поистине штука непредсказуемая. И вот, подъезжая к новому месту своего обиталища, я уже готовилась вновь столкнуться с какой-нибудь привычной для Намимори аномалией, например соседями-убийцами или собаками-людоедами-мафиози, шастающими по ночным улочкам. Но дом был светел и чист. Сверкал, как начищенный пятак, поигрывая рыжими бликами на черепице. Апрельское солнце очень выгодно очерчивало мощенную тёмным камнем дорожку у входа, кованые ворота и внушительную парадную дверь из какого-то дерева. Биолог из меня так себе, но я вполне узнала кусты азалии. Ещё не распустившиеся, но уже изрядно зазеленевшие, они мирно почивали под одним из окон. Интересно, откуда тут вообще взялась такая растительность? Шла «в комплекте» с домом что ли? — Пап, а садоводством здесь ты занимаешься, или это просто остатки прежней роскоши у нас под окном? — Поинтересовалась я, как только мы перешагнули порог дома. — Нет, — он покачал головой, — это подарок от кое-кого. На его лице заиграла какая-то заговорческая улыбка, и он скрылся от моего удивленного взгляда в гостиной. И как это понимать? Он завел себе любовницу-садовода? У меня появится мачеха агроном, и я буду и здесь встречаться с «дачным» сезоном, копая картошку и сажая по-весне огурцы? Немного озадачившись этим вопросом, я пропустила тот момент, когда на меня налетела белая и пушистая громадина. Виляя хвостом, Беляш безбожно слюнявил всё, что попадалось ему под язык. — Стой-стой-стой, — тщетно оборонялась я, — у тебя манеры хуже моих, ирод! Не устояв под таким напором, в частности, под весом этого медведя, решившего ещё и закинуть мне на плечи свои лапищи, я осела на пол. Конечно, я скучала по Беляшу. Но я не могу терпеть его облизывания и посягательства на моё личное пространство дольше пары минут! Кое-как отпихнув его от себя и поднявшись на ноги, я потопала в гостиную. Разумеется, мой «полярный медведь» резво скакал вокруг. Не слишком ли это для его лет? Не щенок ведь уже, скорее, вообще старик он у нас, так почему уняться никак не может? Этот поистине «философский» вопрос было решено оставить на потом, ибо вещи сами себя не разберут, да и мне интересно, чем там занимается мой отец, с момента прихода зашкерившийся где-то в гостиной. К удивлению, ничего особо секретного или занимательного он и не делал. Папа просто раздвигал шторы и проветривал помещения, дабы в комнату попало как можно больше солнечного света, а воздух не был спертым. В столь ярком и свежем обрамлении комната, действительно, заиграла, потому что сама по себе она была более чем обычной. Отец не любил излишества, не любил, когда что-то стоит дома без дела, просто собирая пыль, и не переносил старья, от которого не избавляешься только из-за трогательных воспоминаний. Мне кажется, будь его воля, он бы сжёг всё, что напоминало бы ему о маме, вплоть до нашего прежнего дома. Но он — человек порядочный, хоть и Якудза, поэтому ограничился уничтожением почти всех маминых вещей и документов. В рамках закона, разумеется. Скромный интерьер гостиной, включавший в себя два тёмно-серых кресла и небольшой диван в стиле модернизма-минимализма, несколько книжных шкафов, напольную лампу с круглым белым плафоном и карликовый полустеклянный столик для всякого рода мелочей и бумажек был воспринят мной очень даже бодро. Всё просто, до безобразия, поэтому запутается здесь разве что идиот совершенный, коим я порой становлюсь, но не будем заострять на этом внимания. Отправившись дальше изучать комнаты, я осталась довольна. Не так просторно, как в поместье, не так много комнат, как в прежнем доме, но для двоих этого более, чем достаточно. Самой большой комнатой в доме почему-то оказалась кухня. Она же и вызывала у меня больше всего вопросов. Помимо того, что там вместо стола была какая-то «барная стойка», занявшая почетное место в самом центре, так ещё и обилие непонятной мне кухонной утвари наводило на странные мысли. Застав меня за удивленным разглядыванием сего помещения, отец, поправив очки и тяжело вздохнув, пояснил: — Кухня была такой изначально. — Помедлив, он всё же добавил. — Честно говоря, я и сам понятия не имею, что тут и как, поэтому пользуюсь только плитой и холодильником. Бросив на него сочувствующий взгляд, я нервно хихикнула: — Я так и поняла: ты здесь уже шесть лет живешь, а всё почти новое. В моей комнате, часом, всё не обернуто полиэтиленом? — Нет, но я собрал кровать всего пару дней назад. — Благодушно улыбнулся он. — Не хотел покупать её раньше, потому что боялся ошибиться с размерами. — И как? Не прогадал? — Пожалел, что избавился от старой. Она была бы в самый раз. Вот как, оказывается, может ехидничать мой добрый и «наивный» отец. Возможно, это даже наследственное. В каком-то смысле. Но моя комната, вопреки страхам и опасениям, оказалась такой же простой и пустой, как и все остальные. Стол, стул, шкаф для одежды, шкаф для книг и, разумеется, кровать. Безо всякого полиэтилена, к слову! Единственным ярким пятном в этой бело-серо-коричневой цветовой гамме оказалась подушка. Не та, на которой принято спать головой, но одна из тех, коими обычно закидывают диваны и кровати, надеясь этим придать уюта. Но от взгляда на неё почему-то пробирал только лишь смех. Кажется, я догадываюсь, кто надоумил отца приобрести такое. Всё-таки ядрено-розовое нечто в крупный белый горох и по форме приближенное к «сердцу с ожирением» не каждый человек выберет. Но одного такого я точно знаю… — Здесь побывала Мамико. — Констатировала я. Отец же, докатив до центра комнаты чемодан, смущенно улыбнулся: — Я подумал, что здесь слишком неуютно. — Бросив взгляд на розовое нечто, он добавил. — Хотя мне такие методы кажутся слишком уж неординарными. — Мне тоже. — Кивнула я. — Но, согласись, есть в этом какой-то шарм. Нам с тобой бы и в голову не пришло такое решение. А так — всё мгновенно… Оживилось. — Или обезумело от такого цвета. — Улыбаясь, он покачал головой. — Ну, всё, тебя можно тут оставить разбирать вещи? — Да, я как раз хоте… Кто-то настойчиво позвонил в дверь. Я вопросительно посмотрела на отца, а он, вспоминая о чем-то, вновь одарил меня коварно-заговорческой лыбой: — Это к тебе. — Гордо произнес он, а я в замешательстве поплелась на первый этаж. У меня были догадки, кого могло принести в такую рань и в такой день, но я отбросила их, ссылаясь на вечную занятость данной особы. Кажется, сделала я это очень и очень зря. — Акира! — Радостно протянула Мамико, стиснув меня до хруста. — Как ты тут? Уже освоилась? Видела азалию? Красивая, правда? — Мы с мамой долго её выбирали! А кухню? — У вас роскошная кухня, но твой отец ей почему-то совсем не пользуется! — Мфмм — Промямлила я, будучи неспособной вымолвить ни слова в таких «тисках» — Ой, — она немного ослабила хватку, — прости-прости, забыла, что ты такая хрупенькая. Я попыталась строго и осуждающе посмотреть на неё, но, как говорится, от улыбки станет всем светлей, и сердиться на улыбающуюся от уха до уха Мамико просто невозможно. Только мне пришла в голову идея, как ответить на этот камень про «хрупенькую», столь метко в меня брошенный, как к нашим «обнимашкам» присоединился некто третий. Широ налетел на нас, сшибая с ног, поэтому мы втроем дружно развалились на полу в прихожей, являя миру картину «Шипка-Шейново» Верещагина. Благо уж, что не «Апофеоз войны». «Бедная» собака была вне себя от радости и не знала, к кому бросаться с облизываниями первой, поэтому, дабы никому не было обидно, лизала руки и лица нам обеим поочередно. Ну вот что за существо-то такое… — Широ, — Смеялась и одновременно гневалась Мамико, — ну-ка, прекращай, у тебя дыхание совсем не первой свежести! — Это же собака, — точно подметила я, уже не надеясь на спасение и лениво развалившись на полу, — ты хотела, чтобы от него пахло прованскими травами? — Нет, — Мамико, в отличие от меня подававшая признаки сопротивления, села, подобрав под себя ноги, — но я бы предпочла не знать, чем пахнет у него из пасти. — Я бы тоже хотела оставаться в неведении, — последовав её примеру, я сначала попыталась сесть, а затем и встать, избегая «шквального огня», — но это, увы и ах, невозможно. Встав-таки на свои две ноги, я протянула Мамико руку. Она же, как истинная «леди», манерно пожаловала мне свою ладонь и чинно поднялась с пола. Увидев мой взгляд, аля «я сейчас так пошучу, что вы будете плакать, но не от смеха», она наигранно высокомерно сказала: — Девушка всегда должна оставаться настоящей «лэди», не так ли? Я, улыбаясь, пожала плечами. Беляш же, осознав, что обе его жертвы снова «в строю», недоуменно носился вокруг нас. Мамико умиротворенно гладила его по, вероятно, пустоватой голове, когда та попадалась ей под руку, а я напряженно думала, куда можно деть это недоразумение, не совершая при этом никакого преступления. На помощь нам пришел отец, спустившийся со второго этажа. Всё-таки, эти двое прожили вместе больше шести лет, и Беляш по-умолчанию больше привязан к отцу, нежели ко мне. Поэтому, стоило только папе появиться в поле зрения этого мохнатого монстра, как того точно ветром от нас сдуло, и он, виляя хвостом, как пропеллером, носился уже вокруг него. — Добрый день, Мурато-сан, — вежливо улыбаясь, поздоровалась Мамико. — Здравствуй, Мамико, — ответил отец, на автомате отцепляющий разыгравшуюся псину от своих брюк, — Как твои родители? — Замечательно! Мама передавала вам привет и, — она обернулась, чтобы поднять пакет, улетевший куда-то в угол во время нашего «случайного» падения, — Вагаси. Мы с ней вместе их приготовили, так что за вкус и качество ручаюсь! — Передай ей, пожалуйста, что мы очень благодарны, — Отец-таки оттянул от себя монстра, но тот всё равно уселся рядом с ним, — не сомневаюсь, что всё получилось очень вкусно. Мамико, радостно и гордо улыбаясь, хлопнула в ладоши: — Так давайте и проверим! — Она энергично потопала на кухню, но тут же выглянула из-за дверного проема, коварно улыбаясь — Заодно я и расспрошу тебя обо всем, Акира-тян. — Будешь меня пытать? — Усмехнувшись, я вошла на кухню следом за ней. — Или я сладкого не получу, пока ты не получишь ответы? Увлеченно роясь по полкам, она задорно рассмеялась: — Ну, я даже не знаю… — Задумчиво протянула она, — Обычно это ты любишь так вредничать. Может и мне стоит разок попробовать?.. В процессе поисков «того не знаю чего» мы с Мамико успели переброситься взаимными «оскорблениями» и глупыми шутками, понятными только нам обеим. С тех самых пор, как я подружилась с Мамико она очень сильно изменилась, как внешне, так и внутренне. Её примерное поведение в глазах взрослых, «ангельская» улыбка, скрывающая за собой не одну тысячу чертей и патологическая страсть к разговорам «ни о чем» остались вместе с ней и по сей день, но наивность и «розовые очки» давно её покинули. Мамико стала гораздо умнее, хитрее и «коварней», чем раньше и, несмотря на то, что я немного заразила её своим «чёрным юмором», она по-прежнему остается самым позитивным и щедрым человеком из всех мне известных. С возрастом Мамико совсем похорошела, но в то же время и вытянулась ещё больше, чем раньше. По японским меркам она ну просто не девочка, а вышка или шпала, но это не меняет того факта, что от одного лишь взмаха её ресниц попадает не один десяток кавалеров. И, хотя я рядом с ней кажусь ещё ниже, а она — ещё выше, чем есть на самом деле, нас всё устраивает. Честно говоря, не знаю даже, что бы я без неё сейчас делала. Как же может быть обманчиво первое впечатление… Не я ли когда-то мысленно называла её недалёкой? Так или иначе, Мамико не нашла того, чего искала. — Странно… — Задумчиво протянула она. — Акира, у вас нет никакого чая? Не долго думая, я ответила, что понятия не имею, что тут вообще есть. Загадка была разгадана, когда на кухне появился отец, удивленно заявивший: — А кофе не подойдет? — В ответ на наше недоуменное молчание он пояснил. — Кроме кофе в доме почти ничего нет. Как я и думала. Вспоминая сейчас, как и чем питался мой отец, я поняла, что следовало сразу догадаться, что с провизией сразу возникнут проблемы. Без лишних слов я подошла к холодильнику и нарушила это «затишье» обреченным вздохом: — Вызывайте полицию — здесь групповое самоубийство. — Чего? — Переспросила Мамико, подходя поближе, дабы узреть то же, что и я. — Мышь повесилась на каждой полке. — Я захлопнула холодильник, в котором не было толком ничего, кроме маринованных слив и вязких бобов. — Папа, боюсь спросить, чем ты питаешься? Он непонимающе воззрился на меня, а собака с тем же недоумением — на него. Ну что за карикатура… — Я предполагала, что нужно будет пройтись с тобой по магазинам, — всё ещё шокированная увиденным Мамико старалась говорить бодро и оптимистично, — но не думала, что вот так сразу. Поразмыслив немного, я попросила у отца ручку и блокнот. Благо, что как у журналиста у него всегда под рукой было что-то пишущее и чего-чего, а бумаги в доме было предостаточно. Усадив отца на диван в гостиной, мы с Мамико начали допрос: — В доме есть стиральный порошок? — Да, но он почти закончился. — Мыло? — Разумеется. - Средство для мытья полов? - Конечно. Три вида. - Сколько чистых банных полотенец? - Около четырех-пяти. - Хорошо, - облегченно вздохнула я, - значит всё не так плохо, как я предполагала. Мамико одобрительно кивнула. Таким образом мы выяснили то, что мой отец любит убираться. Но не любит есть. Или не умеет... Я точно не знаю, как он выживает на сливах, вареном рисе и кофе без молока. Это какая-то магия - иначе не объяснишь. - Ну, что же, - Мамико и я уже стояли в прихожей с заготовленным списком продуктов, - надеюсь, мы все это донесём! Я её энтузиазма и оптимизма тут не разделяла, но всё равно выбора у нас особо нет. Брать с собой отца я не решилась, потому что помню, с каким отсутствующим видом он всегда блуждал между полками с продуктами, поэтому лишний раз его истязать мне бы не хотелось. Да и собака одна дома полезет к мышам в холодильник вешаться... Некрасиво как-то получится. И вот, в первый же день меня уже тянут "на муки". Может, хоть к вечеру я смогу наконец-то спокойно разобрать свои вещи и хоть немного отдохнуть? Завтра ведь для меня уже заготовлено "партийное" задание от самого ГДК. Дали бы хоть времени на всё это побольше, ироды... Но, увы, покой нам только снится.