Край солнца, угол неба

Дверной звонок разразился трелью, едва Киеши вышел из душа. Удивленный – Мия всегда предупреждала о приходе – он цокнул защелкой, открыл и застыл в проеме, вцепившись в холодную сталь двери. За порогом Ханамия в темном свитере не по погоде и несоразмерных джинсах. Верхний коридорный свет больше скрывал, чем показывал: запавшие глаза в глубокой тени, рот плотно сжат, все еще отекшая синеватая переносица. - Ханамия, - наконец опомнился Киеши, - как ты... - Ушел из больницы. - Ханамия вскинул голову и посмотрел непроницаемым взглядом. - Впустишь? Киеши не сдвинулся, загораживая дверной проем. Открывшееся лицо выглядело гораздо лучше, чем в их первую встречу: почти все пластыри сняли - лишь тонкая полоса перечерчивала левую скулу и тянулась дальше, к уху; ссадины заживали, и Ханамия больше не выглядел опухшим, скорее серым и осунувшимся. Он больше не пугал, и все же ноги предательски ослабли: Киеши снова услышал этот глубокий мелодичный голос - голос, который не изменился за восемь лет и от которого, как и тогда, взмокли ладони. - Ты... сбежал? Молчание. - Я позвоню Исихаре-сенсею, - сказал Киеши, отрываясь от двери. Он быстро прошел вглубь гостиной, к брошенному на диване телефону, слыша, как позади, щелкнув замком, разувается Ханамия. Знакомый номер обнаружился почти сразу, и теперь Киеши стоял, отстукивая секунды на теплом пластике и слушая долгие унылые гудки. Спина горела под пристальным взглядом. Но вот в трубке раздался помятый голос. Выслушав Киеши, Исихара вздохнул и сказал: - Пациент здоров. Он прошел все тесты, анализы в порядке, поэтому если желает покинуть больницу, я не вправе запретить. - Но его память... - Не вернулась, верно. Я вам говорил, что могут понадобиться месяцы, чтобы он вспомнил все, - доктор раздирающе зевнул и, извинившись, просительно добавил: - Дайте ему время, Киеши-сан, память восстановится. - Исихара-сенсей, я говорю не о памяти, а о том, что он пришел ко мне. Вы все же решили поступить по-своему и дали ему мой адрес? - Успокойтесь, я никому не давал ваш адрес, - раздраженно сказали в трубке. - Это нарушение правил. - Тогда откуда он его знает? - устало спросил Киеши. - Затрудняюсь сказать. В любом случае, вы можете спросить лично. Если вы так не рады его видеть, можете выставить за дверь. Киеши прикрыл глаза. Ухо слушало чужое сопящее дыхание. - Простите, Киеши-сан, - смягчившись, сказал Исихара и снова вздохнул. - Попробуйте уговорить Ханамию вернуться в больницу. Я найду для него место в реабилитационном центре в Нагое. Бесплатно. Телефон смолк. Киеши уставился на липкий, в разводах, помертвевший экран. Затылок стенал болью. - Я прочел твой регистрационный листок. Ты указал в нем адрес, - послышалось за спиной. - Уходи. Киеши с тихим стуком опустил телефон на стол и, не глядя на Ханамию, пошел к книжному стеллажу. - Я вызову тебе такси до больницы. Поедешь восстанавливаться в Нагою. - Не поеду, - тихо сказал Ханамия. Киеши зашуршал рекламными листовками. - Не езжай, - дернул плечом Киеши. – Тогда назовешь водителю любой другой адрес. - Не спросишь, зачем я пришел? - усмехнулся Ханамия, опускаясь на диван и игнорируя последнее замечание. Киеши остановился, держа в руках листок с телефоном ближайшего таксомоторного пункта. С того момента, как он увидел Ханамию в больнице, было очевидно, что вторая встреча рано или поздно случится, и все же при виде него, сидящего на диване, забытое чувство отвращения снова напомнило о себе. Киеши покачал головой: время, когда ему были интересны ответы Ханамии, давно прошло Ханамия подался вперед, посмотрел внимательно. - Тогда, Киеши-сан, - сказал он, – может, ответишь на мои вопросы? Киеши передернуло от обращения и от пытливого, ждущего взгляда. - У Исихары-сенсея и так достаточно записей, - сухо ответил он, направляясь обратно к телефону. - Большего не жди. И если бы не твое состояние, я бы на порог тебя не пустил, Ханамия. Ханамия?.. Ханамия не услышал: повернув голову, он неотрывно смотрел на стоящую на журнальном столике фотографию. - Кто это? - Не твое дело. - Сестра? Жена? Девушка? Ханамия оторвался от фото, пробежал глазами по комнате. - Нет, не жена, - забормотал он, – и на сестру не похожа - лицо совсем другое. Может... - У меня нет сестры. На фотографии невеста. Ханамия вернулся к фотографии, посмотрел другим взглядом. - Она весьма... изысканна, - наконец сказал он. Киеши сжал зубы: - Твой комплимент излишен. - А я думаю, ей было бы приятно услышать, - усмехнулся Ханамия и обернулся на Киеши. Он рассматривал его открыто и бесстрастно: водил взглядом по телу, задерживаясь на руках, шее лице. Их глаза встретились. - Тогда я не успел рассмотреть тебя - неблизкого знакомого, вернувшего мне человеческое лицо. Киеши напрягся: это были слова из записи. - Исихара-сенсей сделал хорошее предложение, результат уже есть, будешь восстанавливаться и вспоминать. Гораздо лучше, чем сидеть здесь и пытать меня. Ханамия не ответил, замер, облокотившись на спинку дивана и подперев ладонью висок. - Почему так упорствуешь в этом? – спросил Ханамия, едва Киеши застучал пальцем по экрану. – В том, что мы не были друзьями, - пояснил он на недоуменный взгляд исподлобья. – Я что-то сделал? Причинил тебе зло? Киеши хмыкнул. Поднес телефон к уху. - Чем больше ты отталкиваешь меня, тем сильнее мое любопытство, - протянул Ханамия и поднялся, а в ухе Киеши отточенный женский голос пожелал доброго вечера. - Мне не нужно такси, сейчас я знаю только один адрес. Ханамия сунул руки в карманы брюк и склонил голову к плечу. Киеши содрогнулся - сколько прошлого, знакомого было в этом жесте. Пристальный, тяжелый взгляд сцеплял губы, под ним Киеши медлил, и вскорости динамик, воззвав очередной раз, замолчал. Ханамия одобрительно кивнул и направился к двери. - Возвращайся, - проговорил Киеши, опуская руку. Ханамия остановился. – Раз так хочешь вернуть воспоминания, не прерывай реабилитацию. - Судя по тому, что я вижу, - ответил Ханамия, смерив его глазами из-за плеча, - она нужна не только мне. Удивительно, как мы оба страдаем из-за памяти. Следующие минуты смыли его присутствие. Щелкнуло в коридоре, и сразу же стукнул о стол телефон, а Киеши подошел к окну. В холодном стекле проявились вялые глаза и надломленный рот. Досада наполняла голову, сдавливала горло; от нее чесались кончики пальцев и скребли по спине тревога и малодушие. В замершем взгляде вспыхивали отблески прошлого - мешались с дрожащим разноцветными пятнами ночным Токио. Киеши смотрел на молчаливо пылающий город, такой яркий, что его натиск поглотил ночь - и вдалеке Токийская башня триумфально изливала огонь. Чем сильнее Киеши внимал ему и глубже погружался в воспоминания, тем больше давила смиренная немота его квартиры. Он все делал правильно. Сейчас нельзя идти на поводу жалости, все нужное сказано, возможное - сделано, остальное дело времени и врачей. Интерес Ханамии объясним, но безнадежен, голый теперь рассудок желает знаний, очевидно, что даже многочасовых записей будет мало, чтобы утолить его голод, но эта нетерпеливость, этот необдуманный поступок, - раньше Ханамия таким не был. Киеши безмолвно застонал: почему даже в таком состоянии Ханамия увлекает за собой? После стольких лет снова начать думать о нем и за него, обнаруживать не стертые трагедией привычки - неужели все окажутся на месте – втягивать свою жизнь в сети, что когда-то оказались подобны смерти. Оступившегося раз всегда подозревают, не подсчитать, раз оступался Ханамия. Когда-то Киеши обвинил его в сделанном, а что сейчас? Сейчас вины на нем нет, подло клеймить за порывы, бросать на произвол из-за прошлого тоже подло. Киеши зажмурился, будто это могло помочь, нельзя было следовать за мыслью, еще сырой, но уже неотвратимой, даже обеденная неприязнью она опасна, дерет кожу, забирает решимость, стирает грань самосохранения, - терпеть невозможно, изгнать невозможно. Киеши открыл глаза, посмотрел в них - застывших в черной прозрачности стекла. Коротко дыхнул сквозняк, качнув портьеры, окна продолжали ловить далекие огни, по-прежнему сонно молчали стены и мебель, Киеши здесь уже не было. Он выскочил из холла наружу и торопливо пошел вперед, по гладкой желтой в свете фонарей дорожке. Вокруг было пусто и приглушенно шумно. Повернула машина, на секунду обдав холодным, высокомерным светом дорогих фар, и плавно затекла в тускло светящуюся глотку подземной парковки. Киеши вышел на узкий тротуар. Улица сразу втянула его в себя, облила запахами, светом и звуками, сделав частью этого клокочущего жизнью, утопающего в бездне электричества вечернего мира. Витрины сменяли одна другую - за стеклами ели, покупали, стриглись, читали рядом с круглыми иллюминаторами стиральных машин. Лица шли на него, смеющиеся, чадящие сигаретами, синевато подсвеченные экранами телефонов и поглощенные в свои одинаковые, немудреные диалоги. Киеши высматривал знакомый силуэт, но напрасно: людское течение было чужим. Надо было возвращаться – но Киеши шел вперед, продолжая украдкой оглядывать прохожих и вдыхая тягучий пар уличных лапшичных. Наконец остановился, и тут же поток разделился надвое, не меняя скорости огибая его возвышающуюся фигуру. Неудача. Киеши недолго поковырял взглядом вокруг и все же повернул назад. Мимо тихим басом пророкотал автобус, завернутый в яркую рекламную одежду, и, затормозив, выпустил пассажиров – они омыли Киеши стремительной темной волной и оставили рядом с голой, запыленной остановкой Он сел на скамью и откинулся назад, вытянув ноги. - Уехал, - сказали слева над головой, - и Киеши посмотрел вверх, на Ханамию с бумажным пакетом в руках. - Скоро будет следующий, - машинально сказал он. Ханамия кивнул - словно это его устраивало - и примостился рядом на краю скамьи. - Ты решил ехать в Сэтагая? Ханамия удивленно посмотрел на него. - Автобус, что ушел, - он идет в Сэтагая, - пояснил Киеши. - Мне подойдет, - сказал Ханамия и, нырнув рукой в пакет, достал треугольный сверток. Протянул его Киеши. Озадаченно и с долей неверия Киеши взирал на чернеющий комок с лучащимися кляксами на изломах пакетика. Онигири из конбини в объятиях костлявых пальцев с ногтями, обрезанными, как и всегда, по самый край, лишенные даже самой тонкой белесой каймы. И от этого невольного примечания сердце забилось где-то в гортани и обрела краски зыбкая поначалу картина осознания, кто все же переступил порог его жизни. Киеши протянул руку и аккуратно, стараясь не задеть чужую кожу, взял угощение. Ханамия вытащил второй онигири и, пристроив пакет рядом, принялся есть. Киеши отвернулся и прикрыл глаза, спасая их от колючего света фар. Он мял холодный треугольник и вдыхал царапающий запах города с тонкой примесью моря. Ханамия совсем близко рвано шуршал пакетиком и, сам того не желая, Киеши слышал, как глотает тот согретые ртом, влажные кусочки риса. Если бы только от этой близости не сводило лопатки и не поджимались пальцы ног, а рот не наполнялся жгучей слюной угнетенности. Если представить, что видение продолжается, а любые слова и движения останутся в его застенках. Порыв сыграл против самого Киеши, пути назад нет, а начало расплаты вот оно, холодит пальцы, податливо сминается под их давлением, также как одновременно сминаются внутри Киеши спасительные злость и отторжение. Снова бумажно захрустел пакет, и вопрос, заданный небрежно и простодушно, без толики настоящего любопытства, выдернул Киеши из темноты, заставили повернуть голову и улицезреть полупрозрачный, розовый изгиб уха и гладкий лак волос. - Ну и, - сказал Ханамия, доставая бутылку с водой и отвинчивая крышку. – Зачем пошел меня искать? Спросил и сделал большой глоток, потом еще один и еще. Киеши отвел взгляд. - В твоем состоянии не стоит бродить по улицам, - нехотя ответил он. Ханамия опустил бутылку. - Значит, волновался за меня? Киеши не ответил, то, что привело его сюда невозможно было назвать волнением, скорее досадой на самого себя, но как объяснить причину Ханамии. - Было бы хорошо, если это из-за волнения, или из-за совести. Тогда я бы не чувствовал себя так унизительно. - Не упивайся своей значимостью, - тихо и уязвлено заметил Киеши. – Я сожалею о своей грубости там, в квартире, но пока ты гонишься за иллюзиями, желаемое не получишь. Я тебе в свою жизнь влезть не дам. - А мне твоя жизнь и ни к чему. Свою бы найти. Это ты, Киеши-сан, видишь в моем любопытстве каприз, но ведь ты не знаешь, каково это, когда жизни просто нет, и не понимаешь ни себя, ни других. На любое чужое действие рождаются десятки мыслей, а вот есть ли среди них верная… Ханамия умолк. Киеши нещадно сжал пакетик, нетерпеливо цыкнул: - Не зови меня так. Мы в одном возрасте, и между нами никогда не было должного уважения, - он угрюмо замолчал. Потом тихо продолжил: - Я не пытаюсь от тебя избавиться, но я вправе определять границы моей помощи. Все, что я мог рассказать, – в записях. - Конечно, записи, - Ханамия усмехнулся, – хорошая терапия – слушать диалоги о себе, снова и снова прокручивать кассеты. В больнице не чувствуешь времени – твой голос, наверное, за эти дни впитался в стены палаты, - Ханамия горестно усмехнулся, провел ладонью по волосам, откидывая падающие пряди назад и Киеши, наконец, разглядел его лицо: с выпирающими скулами и синеватой кожей под глазами. Радужка блестела отсветами фар – и невозможно было понять, что скрывается за этим мерцающим блеском. - Это должно было подстегнуть мою память, но я не принял их - обрывки чужих воспоминаний о чужом человеке. Сколько ни силился - так и не смог. - Они мои, - медленно проговорил Киеши. – Пусть и чужие для тебя, но принять их тебе придется. Все, что я рассказал… - То, что ты рассказал и то, что я слышал – это ведь ничтожная часть обо мне. Как много ты скрыл? Думаю, что немало, те уродливые швы, которыми ты так усердно соединял их, оказались слишком явными. Хочешь, чтобы я довольствовался этим? Киеши вздрогнул. Так вот зачем Ханамия пришел к нему. Несомненно, он заметил, ведь потеря памяти не отражается на интеллекте. Записывать вынудили без подготовки, и Киеши делился былым, не успевая обдумывать слова и едва справляясь с водопадом стихийно оживающих картин прошлого. Каждый раз приближаясь к алой границе запретных воспоминаний, он осекал себя, поворачивал вспять, менял направление, но память безразлично сыпала безумными кадрами, от которых вновь заходилось сердце и тяжелел язык, и от этого приходилось все медленней и тщательней подбирать слова, которыми заполнялось электронное нутро диктофона. - Знаешь, там, в палате, ты не видел себя, - продолжал Ханамия, - Удивительное было лицо, страшное, от него - мурашки по всему телу. Оно не скрывало правду, ему я верю, - Ханамия закрыл глаза. – Изумление, а потом ужас. Ты стоял там и задыхался от омерзения. Прошлое так страшно? Или это я так тебя пугаю? - Прошлое не стоит твоего рвения, - устало сказал Киеши, - это все, что тебе стоит знать. Ты вспомнишь, рано или поздно вспомнишь сам. Ведь прогресс есть. Можешь не принимать мои воспоминания, но пока они приносят пользу... - Пользу, - эхом откликнулся Ханамия и снова усмехнулся. - Не смейся, Исихара-сенсей сказал, что ты начал вспоминать..., - Киеши осекся. На него смотрели с вздернутыми сочувственно бровями и с росчерком слабой кривой улыбки. Причина такого взгляда под дых ударила свой очевидностью. - Ты солгал. Ничего ты не вспомнил. - Не вспомнил, - согласился Ханамия и с интересом заскользил по перекошенному лицу Киеши. - Зачем? - Вот опять, - Ханамия жадно поглощал его эмоции. – Как и тогда. Ты смотрел на меня точно также. Но неприятные чувства - это тоже чувства, Киеши. Я не испытываю их, когда смотрю на себя. Я не могу любить себя и не могу ненавидеть. А ты отказываешься мне помочь. Ханамия вздохнул и отвернулся. Машины одна за другой обливали его лицо молочным светом, и Киеши смотрел на его профиль, словно вылепленный из гипса, с изгибами впалых щек, и синеющий границей над кадыком. Сквозь него проявилось другое лицо - то, которое тщательно стирал из памяти, отчего оно потеряло краски и размылось, но до конца так и не исчезло, оставаясь мутным, истертым следом безобразного конца их отношений. До Киеши донесся призрачный отзвук шуршания гравия и обрывки разговоров. Во рту появился вкус мокрой земли. Сердце натужно застучало в висках, воздух уплотнился и дышать стало невмоготу. Ночь превратилась в день; улица - в парк; время откатилось на восемь лет назад. Ханамия долго не отвечал на сообщения, а когда все же прислал ответ, то оказалось, что встреча назначена в парке, что было сродни насмешке. И все же Киеши пришел – пришел намеренно раньше, лишь бы не видеть, с каким лицом Ханамия будет его встречать. Ждал у пруда, привалившись к стволу ивы, разметавшей тонкие ветки-плети, и считая желтые полоски листьев, покачивающихся на черной воде бессчетными полусгнившими флотилиями. Истошно залаяли собаки за спиной, не поделившие скупую пешеходную тропинку, и сразу извиняющиеся возгласы, скулеж и испуганный детский плач. Потом все стихло, и Киеши остался наедине с мыслями, ивой, прудом и готовым обрушиться на него серым небом. То было время перед дождем. Ханамия появился внезапно – вынырнув из белых зарослей отцветающей спиреи - и очень близко, так, что стала заметна на коже испарина, и тонкие волоски, липнувшие к шее темными извилистыми дрожками. Он не поздоровался, но замер рядом, уставившись непроницаемо куда-то в середину пруда. Они так и стояли, молча созерцая мутную тяжелую воду, собравшую на своей поверхности, казалось, всю зелень этой части парка, слушая обрывки разговоров и изнемогая от духоты. Боль в колене жгла все сильнее, Киеши терпел, но дальняя прогулка через парк и ожидание не оставляли шансов. Чем больше ослабевало действие болеутоляющего, тем сильнее Киеши сжимал зубы. В кармане лежал почти пустой блистер, но даже думать было нечего принять таблетку сейчас. Когда пейзаж перед глазами начал расплываться, Киеши не выдержал. Его вопрос колыхнул воздух между ними и растворился в теплой прудовой сырости. «Сделал что?» - деланно удивился Ханамия. Он покосился на Киеши из-за плеча ясным взглядом, и тот едва сдержался, чтобы не ударить. «Ханамия, - хрипло сказал Киеши. – Ты можешь поступать подло, но ведь ты не трус. Назови причину, чтобы я мог хоть как-то оправдать тебя». Ханамия не шелохнулся, только потемнел взглядом. «Собираешься оправдывать меня? – тихо протянул он. – И кому они нужны – эти оправдания? Тебе? Друзьям твоим?» Киеши промолчал. Последняя неделя смотрела на него пустым знакомым потолком, терзала болью, выхолащивая нервы, говорила сонмом ободряющих слов и не ответила ни на один вопрос, разрывающий голову изнутри. Он проживал дни от света к ночи и снова к свету, казалось, так и не поспав ни разу, и корчась в муках безысходности и непонимания, пока ему не вкололи болеутоляющее пополам со снотворным; только тогда, пропустив через себя благость глубокого, черного сна, стало возможно хоть как-то очистить мысли и примириться с его новой реальностью. Телефон кишел письмами и пропущенными звонками, но не было тех, которые должны быть первыми и самыми частыми среди остальных. Думалось, что может быть ошибка, и все не так, как выглядит, но в один из дней хлопнула дверь и, тихо ступая, к нему пришел Хьюга. «Я не сплю», - сказал Киеши, окидывая взглядом его белый халат, снулое лицо и горестную улыбку. Ошибки не было. Хьюга сидел рядом и смотрел на прямоугольник неба в окне. День портился, в синеве потянулись грузными языками тучи; ветер с моря гнал их на город, застилая далекие макушки небоскребов плотным свинцовым одеялом. Голос тихий и безжалостный бил камнями фактов и жег огнем бесстрастного мнения. Киеши вбирал его, насыщаясь горечью так, что вскоре боль тела померкла, уступая место другой, нежданной и от этого еще более страшной. «Ты видел?» Скорбно блеснули дужки очков: кивок. «Еще кто-то?» «Разве моих слов не достаточно?» - спросил Хьюга. Киеши качнул головой: достаточно. Потом, в одиночестве, он снова перебирал черные камешки произошедшего, выискивая среди них тот, что, несмотря на очевидность, сможет посветлеть в его глазах, за который можно будет ухватиться и выстроить свою спасительную лестницу За последующие несколько дней телефон получал письма, а Киеши закрывал их, едва пробежав глазами имя отправителя. Его попытки найти объяснение проваливались, стоило вспомнить, о ком он печется, кого стремится извинить, чей глумливый взгляд всплывает каждый раз, когда новый оправдательный довод почти готов. После вновь затягивало в полный отчаяния тупик. На следующее утро после выписки, прислонившись к выщербленному с блеклыми цветными струпьями столбу на веранде, Киеши написал сообщение, потом еще одно и еще. Ответ пришел к обеду третьего дня: несколько слов, как подпись к фотографии в путеводителе. Место и дата. Он никому не сказал, куда направляется: ему прописали постельный режим и отдых. Дома окружили вниманием, заботой, под ворчание дедушки приносилась любимая еда. Он благодарил, а сам тайком косился на экран. Когда высветилось долгожданное имя и сухие строки письма, Киеши заколотило. До следующего дня его снедало нетерпение - посмотреть в глаза, спросить, вызнать то, из-за чего он казался себе безумцем. Он выскользнул из затихшего в послеобеденном сне дома, поймал такси на повороте и назвал адрес: парк Арисугава. Эта встреча дала то, чего он так желал: глядя в спокойное лицо, Киеши бессильно сжимал кулаки и проваливался в топь отвращения. Ханамия скривил угол рта: «Поэтому ты так жаждал меня увидеть? Чтобы услышать мои оправдания и этим облегчить свою совесть? Как ты жалок, Киеши Теппей, связался со мной, и теперь боишься замараться еще больше. Ищешь мне оправдания, чтобы продолжать раздвигать мне ноги, а сам едва стоишь, и тебя коробит от омерзения. Ты должен был стереть мой номер сразу после матча, - Ханамия махнул подбородком, заметил: - Твои кулаки трясутся, почему же не бьешь? Что, воспоминания сдерживают? Они такие сладкие, что ты готов и дальше унижаться?» Едкий голос в пыль перемолол надежды. Киеши нащупал рукоять костыля и стиснул его так, что под пальцами хрустнул пластик. «Вовсе не эти воспоминания сдерживают меня, - глухо сказал он и указал на ногу. – У тебя хорошо получилось, гораздо лучше, чем в первый раз. Ударить тебя? Это меньшее, на что я теперь неспособен. Ханамия уставился вниз. Секунда, другая. Потом застывшую его гримасу изломила широкая усмешка. «Ты лжешь, - проворковал он. - Ударить меня по силам даже инвалиду. Ты же по-прежнему надеешься, что все закончится хорошо, - Ханамия поднял взгляд. – Теппей, хорошо не будет. Твой мир не простит меня, а я не попрошу о снисхождении. Ты не найдешь мне оправдания, потому что причины, которую ты так жаждешь услышать, не существует. «Чушь, что ты такое говоришь, - начал Киеши и запнулся, обвороженный злым весельем, покорежившим лицо Ханамии. - Как ты можешь со мной так? – потеряно спросил он. – Разрушенная жизнь ничего не значит? Что это, зависть, ненависть?» Ханамия отрицательно помотал головой: «Чему завидовать, кого ненавидеть? Разрушил жизнь? Не смеши, ты всего-то не сможешь играть в баскетбол и трахать меня». Киеши отступил, тяжело привалился к дереву. Горящую кожу окропило мокрым - перегруженное небо, не выдержав, начало прорываться дождевыми каплями. Кость в ноге казалась раскаленной, и боль уже добралась до позвоночника, мучительно раздирая тело. Ханамия сунул руки в карманы; его макушка и плечи увлажнялись. Вокруг летали крики спасающихся от дождя, сотни ног оставляли на гравии тревожное, хрупающее эхо; вскипел пруд, вливаясь в звуковую сумятицу. «Не верю, - невнятно пробормотал Киеши, – что ты можешь быть таким жестоким? После того, что было…» «Жестоким? – переспросил Ханамия, пожимая плечами. – В чем ты меряешь мою жестокость? В своих выбитых коленных чашечках?» Киеши поднял глаза и до плавающих пятен пред глазами всматривался в лоб, по которому тарабанил дождь, в облепившую череп черноту волос, в глаза с крупными дикими зрачками и в испорченный самодовольством рот – образ, который он долго хранил, чтобы больше никогда не совершить подобной ошибки, и который через несколько лет стерла Мия. И вот он, Ханамия, сидит подле, созерцая беспокойный крикливый город, наивно желает того, о чем не подозревает. Впрочем, неизвестно, как он поведет себя, вспомнив правду. Начнет ли сожалеть, или просто пожмет плечами и вернется к обычной своей, неведомой Киеши, жизни. О чем он думал все эти годы, вспоминал их прошлых? Или со свойственным ему безразличием перечеркнул его, Киеши, имя, выбросив их неудачную, словно написанную графоманом, историю. Первыми словами в больнице стало его имя. Рок или всего-навсего причуда памяти? Сейчас этого человека с лицом и голосом Ханамии бессмысленно спрашивать, а потом, когда воспоминания вернуться, нужны ли будут ответы. Аура того Ханамии, которого когда-то Киеши знал, сдулась, исчезла вместе с памятью, забрав с собой все ей принадлежащее. Рядом сидела оболочка, едва заполненная белыми стенами, чужими лицами, сомнениями и надеждами, которые он, Киеши, оправдать никак не мог. Ханамия покосился, когда он встал, но ничего не сказал. Киеши сунул искомканный сверток в карман. Накатила очередная желтоглазая волна; душный порыв ветра всколыхнул стоячий воздух остановки, перебрал влажные пряди на лбу; справа наметился автобус с бегущей строкой «Сэтагая». Киеши оглянулся – Ханамия по-прежнему сидел, глядя через дорогу, где с протяжным скрежетом опускались ворота фруктовой лавки, а рядом в распахнутых дверях соседствующей аптеки громко изливался механический колокольчик и приветствовал припозднившегося посетителя приятный женский голосок, иногда так же благожелательно встречающий и самого Киеши. Автобус замигал поворотником и начал замедлять ход, выруливая к остановке. Уже можно разглядеть подсвеченного светом водителя с белоснежной пятерней у рта, деликатно прикрывающей зевок. Ханамии не надо было в Сэтагая, но, несомненно, совсем скоро наполненное электричеством и людьми нутро салона поглотит его, и выплюнет где-то на такой же безжизненной остановке. Вряд ли у Ханамии найдутся деньги, чтобы переночевать под крышей, вряд ли он примет их от Киеши. Время истекало последними секундами, а в кармане лежал принятый недавно онигири, дар, вернуть который теперь невозможно. Ханамия был прав – Киеши боялся, но не возможной ряби на плавном течении своей жизни, он боялся снова стать тем, в кого когда-то его превратил Ханамия. Сколько времени прошло, прежде чем он снова научился видеть свое отражение? - Сегодня переночуешь у меня, - вклинился в шум голос Киеши, и Ханамия поднял удивленные глаза. - Только сегодня, - последовало уточнение. - Идем. Это был последний рейс; в зеркале, куда водитель поглядывал одним глазком, копились готовые покинуть старательно охлаждаемый салон пассажиры; наметанный взгляд в мгновенье сосчитал оставшихся – сегодня маловато. За окном плыл привычный город, изгнавший ночь со своих бурных улиц; желудок бурчал, окно, к счастью, не пропускало всех тех запахов, насыщающих воздух извне. Но люди, которых водитель замечал по ходу движения, поглощающие тонны еды, поднимающие изящные чашечки сакэ или потные тяжеловесные пивные бутылки, рождали в животе рокочущие стенания и завистливое нытье. Осталось совсем немного, все повторял водитель, подбираясь к пустой остановке, - последний рейс, Сэтагая, путевой лист, а потом – он погрузился в домашние грезы – все то, что видели сейчас глаза, только гораздо-гораздо отменнее. Двери захлопнулись, никого так и не приняв, автобус, вильнув задом, очень скоро превратился в мерцающую точку, одну из многих на запруженном полотне дороги, только повыше. В гостиной скрипел кожаный диван, совершенно неудобный для сна. Но выбирать не приходилось - и Ханамию разместили на нем. Киеши, раскинувшись на кровати, глазел в потолок и слушал, как глухо шуршит одеяло за дверью. Ханамии в нескольких метрах от него, верно, тоже не спалось. Это бодрствование – единственное, что объединяло их сейчас. Ханамия весь вечер был скован, неуклюж – не ожидал, что Киеши позовет к себе. Пришлось дать ему сменную одежду и найти запасную зубную щетку, отправить в душ, а пока моется, оставить на столике в гостиной новые пластыри. Пронзительные диванные роптания продолжались, словно дизайнерское порождение было в ужасе от своего совершенно вульгарного превращения в кровать. Перетерпи эту ночь, просительно пробормотал Киеши, мы оба не в восторге, но что делать. Сам он, позевывая, все мял подушку, ища нужного удобства, но оно не находилось, он буравил темный прямоугольник двери с таинственно мерцающей ручкой, косился на медленные зеленые цифирные метаморфозы в часах. В неведомой высоте, возможно, выше потолка, выше дома, кружили недосягаемы сны, и не было надежды, что скоро они доберутся до этой спальни. Разбереженные чувства то приглушались, то снова выныривали на поверхность усталого разума. Спасением стало обыденное воображение. Оно выскоблило тревогу, размягчился въедливый образ, а потом и вовсе смялся в нечто невообразимое, не принадлежащее этому миру. Губы Киеши подрагивали, на сетчатке глаз влажно зеленел свет, грезы в нем все больше захлебывались, их втягивало в круглое бездонье зрачков. Но вот ресницы перестали отзываться на сияние, мышцы отяжелели, разбегающаяся даль забрала отображения фантазий, волнующие звуки переместились куда-то в затылок, и дальше - за границу сознания, а к тому, что было за ней, Киеши уже не прислушивался – ведь ему все это снилось. Завтра началось с непривычного далекого урчания. Киеши сонно приподнялся, на часах нет и семи, шипящий звук предательски влез в уши, а потом донесся сладковатый дымок готовящейся пищи. Киеши спрыгнул с кровати, и вдруг оказался за порогом спальни, изумленным лицом к гостиной и кухне, где в длинной майке и штанах, подвернутых почти по колено, с небрежно сколотыми на затылке волосами и босой, готовил завтрак Ханамия. Из донельзя распахнутого окна тек воздух и обрывки уличного шума. Киеши заморгал, скидывая наваждение. Ханамия обернулся. - Доброе утро, завтрак почти готов, - буднично сказал он и снова обратил все внимание на то, что грозно ворчало из сковороды. - Я… - сказал Киеши, - не завтракаю. - Тогда оставлю в холодильнике, - легко ответил Ханамия, - жаль, если пропадет. Киеши зачарованно наблюдал, как при каждом движении напрягаются лопатки - видно, что острые, худые, - качаются растрепанные пряди над шеей, футболка в лижущих спину тканевых заломах, розовые локти. Целой минутой позже, когда Ханамия переваливал на тарелки толстый золотящийся омлет в крапе овощей, Киеши опомнился, попросил: - Не надо оставлять, я поем с тобой. И вот он, после душа, прояснившего голову, уже одетый и благоухающий одеколоном сел за стол и придвинул к себе тарелку. Из продуктовых остатков, найденных в холодильнике, Ханамия соорудил омлет и суп, в чашечках белел остывший рис; несмотря на простоту, вкус сразу сообщил, что завтрак приготовлен человеком, редко стоявшим у плиты. И все же Киеши съел все: отчасти, чтобы не обидеть, отчасти, потому что впервые ел что-то приготовленное Ханамией. Они оба молчали, изредка сцепляясь взглядами и быстро разводя их, словно боясь разглядеть нечто сокровенное, понять мысли, не предназначенные другому. Ханамия отчетливо невыспавшийся, с набрякшими веками и осунувшимся лицом, к еде остался равнодушен, возил по яичному хребту палочками, а потом переключился на рис. Несколько белых ноздреватых горок перекочевало в прозрачный бульон, устлало дно чашки, смешавшись с зеленой луковой соломкой и тряпицами водорослей, Ханамия ухватил теплые фарфоровые бока и, взболтнув несколько раз, начал мелкими глотками пить. Киеши отложил палочки. - Что собираешься делать дальше? – озвучил он то, что не давало покоя с той секунды, как обнаружил гостя. Ханамия ответил сразу и не задумываясь, вопрос не стал для него неожиданным: - Вернусь к Исихаре-сенсею. Киеши вскинулся: - Правда?! Ханамия кивнул, отставил чашку, оставив больше половины, и больше к ней не прикоснулся. - Это хорошее решение, - ободряюще сказал Киеши, - Бесплатная реабилитация в Нагое – удача для твоего нынешнего положения. Доктор Исихара позаботится о тебе. Видно, что ты ему нравишься, не часто встретишь столь трепетное отношение врачей… Он продолжал говорить все эти малозначащие слова, предназначенные больше самому себе, а Ханамия послушно кивал, равнодушно глядя перед собой. Когда закончил, Ханамия проговорил: - После того, как память вернется, пообещай, что увидишься со мной еще раз, - он вскинул глаза. – Хочу знать, каково это, встретиться в настоящем моем состоянии. Киеши сжал палочки. - Ты, возможно, сам не захочешь видеться, - несколько удивленно заметил он, - но если…, если захочешь, я встречусь с тобой. Ханамия кивнул, скрепляя этим обещание, и принялся убирать посуду. Они разошлись сразу после выхода. Ханамия отказался как от такси, так и от любых денег. Киеши наблюдал, как удаляется спина, желания окликнуть не было, как не возникло и чувства облегчения после этого юродивого расставания. На третий день, когда на экране высветился уже знакомый номер, Киеши с легким сердцем ответил. - Хотел узнать, как вы устроились, - радушно сказал доктор Исихара, - если чего-то не знаете, всегда можете позвонить, я дам совет, - он выдержал паузу, но не дождавшись ответа, продолжил. - Спасибо, что передумали, я, признаться, переживал за столь скорый уход Ханамии, но все же надеялся, - доктор лукаво хихикнул. – Вы правильно поступили – ведь мы живем в настоящем. Помочь нуждающемуся – это ведь неоценимо, Киеши-сан, в вашем случае - особенно, - закончил он с нажимом. - О чем вы говорите? – рассеянно спросил Киеши, останавливаясь в раскрытых дверях лифта, и тем самым закупоривая вход. Его с боков ненавязчиво подтолкнули в кабину, но Киеши шагнул назад, морщась от говорливого шума, застилающего голос в трубке. - Киеши-сан, едете? – девушка из соседнего отдела – как ее имя? – держа двери открытыми, лицезрела его, а за ней еще семь пар глаз. Но Киеши отрицательно мазнул рукой и развернулся обратно, к выходу. Прогрохотали навстречу знакомые хохотливые лица коллег, возвращавшихся с обеда, вслед полетел вопрос, но ухо, сосредоточенное на льющемся потоке слов, осталось к нему равнодушно. Он остановился у толстого стекла; глядел, как полуденное солнце окатывает улицу слепящими лучами, и узнавал, что, оказывается, Ханамия живет с ним вот уже три дня. - Когда вы с ним разговаривали? - Дня два назад. Он не сказал? Напоследок я дал обстоятельные рекомендации по лечению. - Он не сказал, - задумчиво повторил Киеши и помассировал переносицу. – Исихара-сенсей, - порывисто обратился он, и тут же в странном волнении осекся. – Ханамия… вы не волнуйтесь за него, и за меня тоже, - неуклюже продолжил он, - я вам позвоню, позже позвоню. И не дождавшись ответа, Киеши прервал разговор, а через мгновение был снаружи. Ханамия не вернулся в больницу – сначала это показалось немыслимым. Нет, тут же оборвал сам себя Киеши, именно такой поступок легко объяснялся, стоило только соединить нежелание Ханамии возвращаться под сень холодного больничного потолка и настойчивость, с которой Киеши его туда отсылал, но только теперь, когда все случилось, побег казался единственно возможным – третьим - выходом. Киеши прошелся вдоль стоящих на вытяжку деревьев, прячась в границах мережечной тени. Неизвестно, где сейчас Ханамия. В городе не было места, куда он мог податься. И все же, три дня истекли, не мог же он ночевать под мостом. Киеши в сомнении остановился. Конечно, Ханамия туда не поехал, сейчас этого места для него не существовало, ведь кассетные воспоминания об этом ничего не знали. Но все же по воле некоего бессознательного позыва Киеши, выловив такси, назвал именно этот адрес. Дорожка хрупкая и хрусткая тянула Киеши вперед, в зеленую дымную паутину лавров, давно отцветших магнолий и грабов. Рубашка неприятно липнет к лопаткам, шаг нервный, быстрый, изо рта, полного жажды, рвется тяжелое дыхание. Вот в окне между кленами блеснул серый прудовый бок, а вскоре показалась и сама укрощенная пологими неровными берегами водная стихия. Было неприятно снова здесь находиться, тянуло на другую сторону, под лохматую иву, - вдруг по некой судьбоносной прихоти Киеши именно там найдет пропажу, ведь, может, совсем неслучайно Ханамию обнаружили рядом с этим парком. Что он здесь делал, случайно ли оказался рядом или… Это «или» хранило в себе слишком много растравливающих душу допущений, нынешний Ханамия никак не помог бы их умалить, и выслеживать, как признал Киеши, его здесь было делом пустым. Он все же посмотрел туда через взъерошенное ветром водное лоно, на самый обыденный клочок травянистой кромки, ставший природным эшафотом, на котором когда-то рассекся надвое безумный союз двух жизней. Он, верно, мало изменился, годы еще больше разлохматили иву, она представлялась сейчас старой обрюзгшей девой с проплешиной на макушке, зато кусты рядом заматерели, жадно подмяли под себя землю, раздались и ввысь, и вширь, превратившись в дебелые мохнатые копны. Отсюда то место казалось неказистым, крошечным, будто созданным для дурных свершений, но, конечно, таким оно мерещилось Киеши, вряд ли другие посетители видели что-то кроме обыденного растительного уголка, коими наполнен весь это парк. И все же это разъедающее дух впечатление подтолкнуло мысль о том, куда еще мог направиться Ханамия. Когда нутро парка выпустило из себя, Киеши быстрым шагом он подошел к краю тротуара, вскоре подрулило такси. Мягко хлопнув дверцей, Киеши назвал место назначения «старшая школа Кирисаки Даичи» и адрес, на всю жизнь выжженный на плоти его памяти.