Край солнца, угол неба

Под ногами снова замелькали поперечные полосы ступеней, пролетело фойе с гулким эхом шагов и белый пролёт перед выходом. Киеши выбросило в теплоту вечера, облило затухающим жаром заката. В голове клокотало «вы не справились, возвращайтесь в свою жизнь» и множились, расцветали, наполнялись красками подзабытые образы. Киеши пошел вперёд к воротам, прочь от этого места, когда слева раздались высокие мальчишечьи голоса с вкраплениями смеха и упругие удары мяча о бетон. Их было четверо, выкатившихся из-за угла корпуса юных футболистов, изможденных тренировкой, но, как и все юнцы, по-прежнему оживленных; с несуразными вколоченными волосами, небрежно болтающимися за спинами рюкзаками, солнечными отметинами на плечах и в мятых посеченных тёмными полосами зелёных майках. Первый пятился, обхватив мяч за головой, и громогласно сквозь смех в рассказывал лицах о случившемся сегодня диалоге с некой неприступной Миурой из параллельного; следующие двое, дурачась, хватали друг друга за плечи, наваливались, волоча ноги, и занятые собой друга почти не слышали; четвёртый, замыкающий и молчаливый, шёл, слегка прихрамывая, и отбивал по ходу мячом звонкую дробь. Он первым заметил Киеши и коротко шевельнул губами, остальные тут же закрутили шеями, с интересом натыкаясь на внушительный рост Киеши. Тот невольно замедлился, с любопытством сопровождая глазами процессию. Подростки приближалась, и скользнуло мимо приглушенно-вопросительное "тренер?", а потом зажёванное, но все же понятное "ещё?". Этого хватило, чтобы Киеши сделал неловкий шаг и с онемевшим сердцем остановился. Развернулся и невидящим взглядом воззрился через площадь, за стены, где память очерчивала неясный контур школьного спортзала. Часы на башне начали отбивать очередной час, и раздражающе запекло затылок и левое ухо. Голоса уже сдвигались назад и постепенно затухали, а в голове мучительно отстукивало строгое "теперь я позабочусь о Ханамии Макото". Киеши медленно пропустил воздух через ноздри и, мотнув головой, снова пошёл к выходу - навстречу полной слепящих бликов, горластой улице, и замахнулся в поисках такси. Удача. Тут же глянцевитый бок свободной машины начал замедляться и выбираться из потока, мигая желтым глазом. Колеса мягко притерлись к обочине, и одеревеневшие пальцы больно ткнулись в автомобильную ручку. Салон выдохнул сухим холодом кондиционера и морским – водитель только перекусил онигири, и высокий господин с придушенным взглядом должен был стать первым послеобеденным клиентом. Но нет, громко захлопнулась дверь, качнув машину и удивленно обернувшегося водителя. Пассажир был все еще снаружи, его скривленное озадаченностью лицо мелькнуло в боком окне, потом в поклоне блеснула светлым пятачком взлохмаченная макушка, и все - несостоявшийся пассажир исчез. По отразившейся сквозь стекло улице скользили видимые по пояс, словно верхние части карт, люди. Вот из колоды выпала одна – полновесная женщина с короткой стрижкой и злым ртом сближалась с машиной, горя напряженным взглядом. Водитель ухнул губами и приготовился к неприятной поездке. Киеши сразу нашёл его, этот спортзал, слева от основного корпуса за прозрачной нависающей галереей. Дощатая голубая дверь была закрыта, немытые квадратные окошки отразили серое нечеткое лицо Киеши и мутную пустоту зала. Киеши потоптался, с сомнением буровя глазами хромированную дверную ручку, когда уха коснулся призрачный, но слишком знакомый, чтобы перепутать с чем-то иным, отзвук баскетбольного мяча, коротко ударившего пол, и в квадрате пыльного сумрака мелькнула размытая фигура. Затылок стянуло тяжёлым холодом. Киеши вытянулся и, прочистив горло, будто собираясь с силами, опустил ладонь на ручку. Дверь поплыла в сторону. Он был там, гонял мяч по лужам разлитого из потолочных окон света, силясь попасть в корзину, но как-то безуспешно. Вот, неловко виляя, Ханамия снова догнал оранжевый шар, размытые ладони подхватили его, крутнулись длинные бледные ноги с крепкими выпуклыми мышцами и понеслись обратно к кольцу. Киеши замер, скованный видением, так и не преодолев дверную створку: спина, обтянутая футболкой, пылает чернотой, и, тут же расплывшись, вспыхивает зеленым, волосы разлетаются веером по лицу, свистит воздух в приоткрытых губах, мелькают локти и вздувшиеся вены на шее, мажут скрипами подошвы кроссовок. Растянутый прыжок, рыжая молния несется к корзине, и со стуком о металлический ее край рассыпаются сомкнутые образы – слишком много несовпадений: нет гибкости, нет точности, нет тех изящества и ловкости, которые так очаровывали Киеши раньше. Но нет и ядовитой насмешливости в глазах, вдруг посмотревших удивленно и немного с огорчением. Киеши кашлянул, и под пристальным взглядом пошел вперед. Мяч с гаснущими хлопками частил по бликующему полу, пока не обессилел, и неохотно подкатившись к стене, мягко боднул ее. Киеши проводил его взглядом и вернулся к запыхавшемуся Ханамии, так и стоящему под корзиной. - Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, - сказал Киеши, останавливаясь в нескольких шагах. Ханамия не ответил. От его взгляда исподлобья кожу заскоблило сокрытой враждебностью, и Киеши вдруг захлестнуло ощущение, что на него снова взирают глаза, от которых раньше застилало слабостью колени, но тут Ханамия дернул бровью, и, выдохнув, отвернулся. На придвинутой к стене лавке свешивалось с рюкзака полотенце. Ханамия направился к нему. - Зря, - запоздало буркнул он, вытирая шею. - Ты знал? – спросил Киеши. Ханамия кивнул. - Я встретился с ней. С Кимурой-сан. Снова кивок. Ханамия небрежно отбросил полотенце и пошёл за мячом. - Она очень заинтересована в тебе, - продолжал Киеши, - и, похоже, неплохо умеет убеждать. - О чем ты? Ханамия вдруг резко выбросил руки вперёд, и растянутая оранжевая тень метнулась в живот Киеши. Он успел, хоть от силы броска пришлось ступить назад. И вот в ладонях уже тонет шершавый мяч, так знакомо пахнущий резиной. Сразу заломило пальцы от вспыхнувших ощущений, и растеклась в колене неприятная тяжесть. Изморозь прошла по коже, и Киеши разжал руки, сразу спрятав их в карманах брюк. - Трудно поверить, что я был капитаном, да? - заметил Ханамия, с интересом наблюдая за его руками. Потом шагнул в сторону, нагнулся, и прыгающий мяч угодил в подставленные ладони. Подушечки пальцев погладили шершавую теплую поверхность. Ханамия насмешливо приподнял бровь. - Не покажешь пару приемов? - Зачем? - Старые фотографии ведь не врут, правда? У меня была команда, мы побеждали в матчах. Возможно, тело вспомнит движения, а следом придет и ее черед, - Ханамия постучал пальцем по виску. - Чушь. Это она предложила? Ханамия странно на него посмотрел и рассеянно ударил мячом об пол. Раз, другой. У Киеши тут же зачесались ладони, и он тихонько провёл ими по шершавой мешковине кармана. - Похоже, вы не поладили, - мимоходом заметил Ханамия под звонкий и пустой отстук ударов. - Мы не поладили, - эхом откликнулся Киеши, незаметно продолжая чесать ладони. Да и с чего им ладить? - Почему? - вдруг серьёзно спросил Ханамия, снова обнимая мяч. - Кимура-сан хороший человек, почему ты злишься? Несомненно, Ханамия интересовался не просто так: в его приподнятых, сдвинутых крупных бровях с росчерком едва заметной морщинки сквозило непонимание, блестели ожиданием глаза и крепко сжимались губы без намёка на улыбку - он ждал ответа и, Киеши сделал неприятное открытие - Ханамия осознанно облёкся под жадное крыло секретаря Кимуры-сан. - Я и не говорю, что плохая, - неприязненно ответил Киеши. - Но помогая тебе, она и о себе не забывает. И втрое, вероятно, для неё важнее. - Так и есть, - просто кивнул Ханамия. - Что? Думал, я не понимаю? Намерения Кимуры-сан весьма прозрачны. И честны. Гораздо лучше, чем твое лицемерие. - Киеши в изумлении онемел - Ханамия, упрекающий в лицемерии. Но потом они вдруг разделились, перестали быть одним человеком - до того искренне прозвучало брошенное обвинение. Лязгнуло сердце в мягкой жалости. Киеши сморщился: мелкие, частые, будто соринки, мысли бомбардировали голову, и стало жутко, до чего они могут довести, если их впустить, осознать и тщательно обдумать. В горле защекотало, и Киеши, кашлянув, шероховато проговорил: - Ты веришь, что знание вернет тебе память; я же уверен – этого не случится. Мое решение не лицемерно, оно всего лишь не совпадает с твоими желаниями. Сейчас ты договариваешься с собой - не более, и, к тому же начинаешь путаться в целях: для начала хотя бы реши, дом тебе нужен или женщина? На лицо Ханамии набежала тень. - Мне нужно прошлое. Киеши со вздохом рассеяно провел ладонью по волосам, сказал: - Кимура-сан ошибается - баскетбол не поможет тебе вспомнить. Достаточно увидеть, как ты двигаешься, чтобы понять, что ближайшие годы мяча ты не держал. Не питай пустых надежд, Ханамия, ты выдумываешь пути, которые никуда не приведут. - Что же, по-твоему, мне надо сделать? Вернуться в больницу и снова слушать твои записи - к этому ты ведёшь? Или порассуждаем о том, куда послать следующий запрос? Раз уж со школой не сложилось. Мне предложили место, где я могу спать, место, где я могу делать то, что когда-то умел. И это, что бы ты ни говорил, лучше, чем больничные стены. Все было так. Киеши, знавший не понаслышке, что значит жить в безвоздушной больничной клетке, соглашался с каждым словом Ханамии, и все же неудобное, все больше раздражающее чувство меж лопаток и клубок пустоты, медленно крутящийся в животе, не давали ему покинуть этот дышащий потом, резиной и пылью спортзал. Путы, которыми его связала холодная самоуверенность и стойкость Кимуры-сан и усталая послушливость Ханамии, готового ради ночлега отдаться объятиям неинтересной женщины, все туже затягивали узел, душа решимость «вернуться в свою жизнь». А потом Киеши заметил это - запудренные горделивостью, редкие, но все же существующие крупицы надежды в черноте глаз, и пустота внутри вдруг лопнула, метнулась вверх пламенем, обжигая горло и втягиваясь горячими языками, выпаливая трезвые мысли, захватывая рассудок в ловушку вязкой ауры другого человека, и глаза помимо воли заметили, как пульсирует вена под слипшимися волосками, как раздуваются крылья носа на выдохах, как марают бледную кожу неровные пятна злого румянца. Сердце сжалось и пыхнуло, загрохотало, проталкивая по телу кровь. Затылок накрыло ледяной чистой лапой безумства. - Я помогу, - сказал Киеши, даже не помышляя сейчас, что говорит все противоположное, что говорил и думал раньше. Но Ханамия, бесчувственный ко всем трепетным переменам в голове Киеши, где вовсю сметались выстроенные против него преграды, хмыкнул и отправился к сумке с почти сползшим на пол полотенцем. - Уже не надо. - Я бывал у тебя дома, - продолжал Киеши. Ханамия замер, так и не прикоснувшись к пушистой ткани. Киеши отчаянно повторил: - Я бывал там. - Ты утверждал, что мы не были друзьями, - восковым голосом сказал Ханамия. – Нет, ты упирал на это. Тогда почему ты "бывал" у меня? - Это правда, - отозвался Киеши, внутри заходился криком рассудок, приказывая молчать, но язык продолжал путешествие от зубов к нёбу, и обратно, рождая одно слово за другим и ведя Киеши по шаткому мостку над пропастью разрушения собственной жизни. Со щемящим и уже бесповоротным чувством приговоренного он собирался вернуться в свою жизнь, как ему и советовали, но прихватив в неё того, чьё имя ещё несколько дней назад оставляло во рту мерзкий привкус болезни, очень давней, очень опасной, когда-то вроде залеченной, но как и свойственно подобным болезням, внезапно воскресшей и уже опробовавшей стойкость своей жертвы на вкус. - Мы не были друзьями. Ханамия сморщился и затряс головой, будто отгоняя невозможные мысли. - Хватит. Не понимаю тебя. Ни слов, ни действий. Чего ты добиваешься, Киеши? Зачем ты нашёл меня, когда сам вот только настойчиво выпроваживал, - Ханамия лихорадочно совал полотенце в зубчатый зев рюкзака. Пронеслось жужжание молнии. Рюкзак полетел на плечо, и Ханамия пошёл к выходу. - Ты ведь никого не нашёл, - сказал следующий за ним Киеши, - твои родственники, твои друзья - они не помогут... - Как и ты, - зло сказал Ханамия, оборачиваясь, - продолжаешь кормить меня объедками своих воспоминаний? А я устал обивать пороги твоей любезности. Моё прошлое больше не будет касаться тебя, Киеши. - Легко говорить о прошлом, когда его не помнишь. Легко его желать, когда ничего не знаешь. Вытянуть обратно то, что давно и надежно похоронено памятью, ты просто не понимаешь, как это сложно! - повысив голос, выпалил тот. - Ошибаешься. Раньше не понимал, теперь понимать отказываюсь, - Ханамия вытянул указательный палец. - Я буду посещать больницу, буду тренироваться и пытаться найти других - ведь моё прошлое связано не только с тобой. Ты его давняя часть - не самая приятная, не самая важная, - Ханамия умолк и, коротко блеснув глазами, закончил: - Беги от прошлого меня, Киеши, а я побегу от тебя настоящего. Уж так получается, что не я один оставляю плохие воспоминания. Он исчез в белизне выхода, и Киеши рванул за ним, выпадая в тягучую рыжую бездну. Ханамия хмуро оглянулся и вытянул из кармана ключ. Дверь с робким визгом захлопнулась, ткнулись в щель зубья, не попали, новая атака, Киеши заметил, как дрожат у Ханамии пальцы. Тогда он потеснил его и, не обращая внимания на протестующие рычание, сам замкнул дверь, провернув три оборота. - Ладно, я расскажу тебе, - сказал Киеши, вкладывая ключ в ладонь. – Расскажу, что ты так хочешь… - Оставь уже меня, - прошипел Ханамия. - …дай только мне время, говоря, что это непросто, я не лгу. Ханамия ощерился, неприятно глядя исподлобья. - Мы не были друзьями, - быстро продолжил Киеши, - но и врагами не были. Наши отношения не знали таких слов. Время, Ханамия. Я дам тебе ночлег, а ты дашь мне время снова привыкнуть к тебе. Ты не проиграешь, согласившись, поверь, только не ты. - Мне надо вернуть ключ, - медленно проговорил Ханамия. - Не надо, - тут же ответил Киеши. – Она не даст тебе уйти. А я не слишком уверен в своей решимости тебя отстоять. Шанс, что я пытаюсь себе дать, слишком прозрачный, но я постараюсь… - Киеши замялся, - снова принять тебя, не такого как раньше, а сегодняшнего - человека, которого мы не оба пока не знаем. Он протянул руку, и Ханамия скосил колючие глаза. Он медлил. Потом его рука начала движение, несмело вытянулась раскрытой ладонью, касаясь другой первым прикосновением за восемь лет. - Не пожалей о своем решении, - серьезно и как будто через силу сказал Ханамия, - как я постараюсь не пожалеть о своем. Какое прошлое ты бы мне не возвратил, я приму его и, если надо, извинюсь. Киеши покачал головой. - За мою память извиняться не надо. Ты в ней вовсе не такой, каким вспомнишь себя сам. Ханамия вскинул голову: посмотрел осветленным, каким-то нагим взглядом, от которого по телу Киеши вдруг прокатился свежий чистый плеск, будто после из душной комнаты обдала мягкая прохлада вечера, а за ним хлестнуло неудержимое веселье – он стал человеком, самовольно лишившим себя головы и радующимся возникшей после этого легкости. Киеши улыбнулся, но Ханамия улыбки не принял. Что-то в его лице все же изменилось, словно сердце, все это время дремавшее в надежной реберной клетке, вновь задвигалось, забилось, открывая тугое, бурливое течение, заждавшееся своего обладателя