Край солнца, угол неба

Наступило странное время, будто жизнь вырезали и поместили в пустой короб с мутными стеклянными стенами. Вставали один за другим: Киеши поднимался с трелью будильника и, еще не оправившись от снов, под утренним душем готовился к рабочему дню и встрече с Ханамией; она неизменно начиналась в гостиной с перекрестья взглядов, когда свежий Киеши шел готовить кофе, а нахохлившийся Ханамия, смаргивая дремоту, слезал с дивана и, потирая бока, направлялся в полную ментола ванную. В минуту, когда кофеварка доливала последние капли, Ханамия появлялся рядом: вздергивал жалюзи, распахивал окно - и оттуда влетал полный голосов утреннего города перемешанный с рассветными лучами ветер. Были дни - он приносил дождь и парной, пахнущий озоном воздух, а иногда случалось безветрие, и тогда их совместные минуты тянулись в душном кухонном котле. В первый раз, когда за спиной тихо завозились, Киеши дернуло от неожиданности: Ханамия коротко и смущенно покосился и вытянул наверх створку. В майке, купленной Киеши, но им самим так и не надеванной, в шортах по колено; с влажными, приглаженными за уши, волосами и желтыми отметинами на лице - он казался неправильным и случайным элементом, по ошибке возникающим каждый раз, когда Киеши отводил глаза от мутной струйки льющегося кофе. Ханамия был рядом, слишком крупный для этой кухни, слишком явно пахнущий мылом и зубной пастой, дышащий так близко, что Киеши едва выдерживал его присутствие. Когда он отставил кружку, а Ханамия спросил, нравилось ли ему в прошлом пить кофе, Киеши только кивнул и сделал ему эспрессо. «Горько, - пожаловался Ханамия, едва пригубив, и с сомнением уставился на жидкую черноту. - Разве не странно любить это?» Киеши скрыл улыбку - воистину пристрастие к горькому было далеко не единственной странностью того Ханамии, каждая встреча с которым была когда-то хождением по бритвенной кромке, каждая ночь - злой бурей, не оставляющей в телах, казалось, ни одной кости. "Можешь не пить», - сказал он тогда, и Ханамия тут же поставил кружку на стол. После этого Киеши всегда делал слабый кофе, такой, какой привык пить сам и который пришелся по вкусу его новому жильцу. День ото дня раздавались за спиной тихие шаги, день ото дня поднималась створка окна, а кофеварка наполняла две одинаковые кружки; ветер холодил подсыхающие волосы, кофейный аромат мешался с запахом мыла, а разум все больше примирялся с тем, кто вынырнул из прелых глубин прошлого. Мнимая жизнь в застенках, сколоченных из природной отзывчивости, великодушия и недавнего обещания, затягивала, рождая прихотливое чувство успокоения, и незримо вела в чернильный, все приближающийся тупик. Ханамия не настаивал на общении. Возвращаясь, Киеши замечал, как растет стопка книг около дивана, а нехитрые блюда, ждущие его на столе и предусмотрительно обернутые в пленку, становятся раз от раза вкуснее. В первое же совместное утро он оставил деньги на столе в гостиной и продолжал это делать каждый день, пока Ханамия справлялся с грязными кружками, - клал их то на «Женщину в песках», то на «Похвалу тени», отмечая, что книги не новые, однако не из его библиотеки. Киеши тоже не искал разговоров. И если сначала он, поблагодарив за ужин, отправлялся прямиком в спальню, то на вторую неделю неожиданно для себя опустился в кресло рядом с Ханамией, упоенно поглощающим очередную книгу. Тот сразу поднял глаза. Выглядел он сейчас гораздо лучше - синяки почти исчезли, на привычно бледном лице рассеянность, словно Ханамия еще не выплыл из глубины той истории, что разворачивалась в его руках между плотными темно-синими форзацами. Киеши взял верхнюю книгу из маленькой стопки около дивана – «Дневник эфемерной жизни». - Откуда она? – спросил, невесомо касаясь мягкой потертой обложки. - Из книжного кафе. Киеши удивленно скосил глаза вниз. - Все оттуда, - подтвердил Ханамия и неуверенно добавил: – Владелец одолжил без оплаты. Киеши небрежно мотнул головой, – это было неважно, – и указал подбородком на колени Ханамии: «А эта?» Тот повернул к свету сине-черную гладкость с иероглифами – «Устал рождаться и умирать». Киеши бросило в жар. - А те книги, что есть у меня? - Прочел. - Все? - Да. Верно, тот Ханамия тоже много читал; много знал; много думал. Когда Киридай выигрывали матчи, среди других команд пролетало эхо пересудов о нечестной игре, когда проигрывали – шепот, что даже гений капитана команды оказался бессильным перед мастерской игрой противников. Ханамия привлекал всеобщее внимание – о нем много судачили, выворачивали его личность наизнанку, однако ничто из этого не явилось правдой. Баскетбол не был ему по-настоящему интересен, поэтому несмотря на сильных игроков Кирисаки не проводили захватывающих матчей, не красовались перед зрителями и соперниками и, как стал отмечать Киеши, с некоторых пор присутствующий на всех играх, совершенно не стремились выиграть. Когда появилась возможность, Киеши сразу спросил об этом, но обнаженный, пытающийся подняться с постели, Ханамия лишь криво ухмыльнулся. «Металл, пылящийся в чьем-то кабинете и овации тех, кто забудут о тебе сразу, как дойдут до ближайшей закусочной, – об этом мечтают такие, как ты, Теппей». «Тогда зачем?» - спросил Киеши вслед растрепанному затылку, мокрой спине и ягодицам в свежих отметинах, но Ханамия уже скрылся в ванной, не услышав или не захотев отвечать. И Киеши со вздохом зарылся в подножие горы из влажных сбитых подушек. Они встречались в отелях, но крайне редко, – не было денег; никогда - у Киеши и чаще всего у Ханамии. Он позвал к себе совершенно буднично, словно хорошего друга, а у Киеши в голове лопались пузыри невероятности подобного приглашения; но его слишком тянуло – тянуло больным, ирреальным вожделением, замкнувшим на время трезвое осмысление того, что между ними происходит. И Киеши пошел. Перед ним пронеслась улица, оставив на радужках глаз след из светлых пятен домов и шеренги посаженных на цепи велосипедов перед входом; потом мелькнули пепельные стены холла и темные – лифта; прямоугольник рекламы и резная дверь. «Никого», - сказал Ханамия и, сбросив кеды, отправился вглубь квартиры. «Простите за вторжение», - разуваясь, прошептал Киеши тишине, пахнувшей женщиной, и тут же зацепил взглядом черные лакированные туфли на высоких каблуках и треугольный хвостик синего газового шарфа, придушенного тяжелым ящиком коридорной тумбы. Остальное смылось, как только его окликнули из далеких квартирных дебрей. И потом, уже побывав здесь много раз, Киеши так и не запомнил детали того места, где Ханамия делил с матерью свою жизнь. Но здесь, в спальне, Киеши наконец пересек границу, что скрывала за своими пределами Ханамию, совершенно недоступного другим, тем, кто был ему чужд, и чужд по воле собственной. Первое, что открылось, – нарочитая неуютность. К стене напротив привалилась хлипкая неуклюжая шеренга книжных башенок, впереди нее – низкий стол, свет, проникающий сквозь щели жалюзи, оставлял на непривычно-синих стенах ровные медные полоски. Одежда спрятана в шкаф, никаких, свойственных большинству людей, безделушек. «Ты много читаешь», - заметил Киеши. «Развлекаюсь», - невыразительно пожал плечами Ханамия. Он сидел на кровати, белой и неожиданно широкой - похожей на снежное плато в ночи, и совершенно не подходящей этой пещеристой комнатке. «Обычно развлекаются по-другому», - подумал Киеши, посмотрев на постель. Едва ли можно представить, сколько девушек привечала она до этого дня, сколько захлебывающихся криков впиталось в ее гладкую стеганую поверхность, над которой, ему показалось, еще витало эхо колотящихся девичьих сердец. «Родительская, - пояснил Ханамия, ухватив его взгляд, и откинулся на локтях. – Оказалась слишком большой для матери. А мне – в самый раз». Он недвусмысленно развел ноги, посмотрел исподлобья зовущим взглядом, и Киеши шагнул вперед, в трясину похоти. Вскоре не только кровать - вся комната пропахла ими, наполняясь влажным горько-соленым дыханием и всхлипами боли в череде бессвязных стонов. На полу, около кроватных ножек появились короткие и частые царапины – сначала редкие, почти незаметные, но со временем их стало так много, что они превратились в неровные белесые кляксы. Ханамию, казалось, это мало волновало. Он скользил по волнам расплывчатых мотивов и непонятных шуток, притворяясь или, наоборот, без остатка отдаваясь их странным отношениям; увлекал, заполняя собой все пространство, так, что Киеши все больше терял нить существования, растворяясь в этом нахальном, многослойном человеке. Их общее время ограничивалось несколькими часами, а за ними следовали бесконечные дни, которые Киеши проводил в занятиях, тренировках, друзьях и мыслях, от которых лихорадило все тело. Чтение неожиданно увлекло и его. Книги, что он брал, отчетливо пахли Ханамией. Переворачивая страницу, Киеши представлял, как когда-то это делал он, наверняка перед сном, отдыхая на своей гигантской кровати, а может, лежа на животе и бездумно смахивая постоянно падающие на глаза волосы. Так он прочитал с десяток книг – каждая оставляла неизгладимое впечатление, каждая явилась вехой развития его чувств, даже последняя, толстенная, которою он подобрал у подножия кровати, явно еще не дочитанная, и от этого еще более интересная. По неясной прихоти он начал читать ее с того места, где темнел маленькая шелестящий прямоугольник обертки от шоколада, втиснутой вместо закладки. Через несколько дней книга переселилась в дом Киеши, но закончить ее он так и не успел, похоронив еще в прежнем жилище, среди учебников и спортивных журналов. Потом он тоже оброс книгами, через несколько лет перекочевавшими сюда, и та самая тоже переехала, найдя упокоение под массивным томом истории Китая. Но это уже потом, тогда же он вбирал Ханамию в себя по капле, позволяя проникнуть, протянуться насквозь и вынырнуть с оборотной стороны, оставив метки везде, - изнутри и снаружи. Внутренности изнывали в нескончаемом желании, в голове пылало упоительное безрассудство, а спина постоянно чесалась и саднила, от заживающих ранок и новоявленных. Вот по коже скользнуло влажным, теплым, под лопаткой защипало. Тяжелая рука вминает поясницу в кровать, трется дыхание; тонкие дорожки от мокрых волос, они холодят, оставляют капли, стекающие с вздымающихся боков. «Киеши, - позвал сзади Ханамия, - о чем задумался?» Киеши невнятно забормотал. - Киеши, - эхом откликнулся сидящий рядом Ханамия, с беспокойством глядя из глубины дивана. – О чем ты думаешь? Киеши замешкался, в глазах еще тот, перед глазами уже этот. Одинаковый голос, но столь разные люди. Он заметил, что Ханамия ждет ответа, кашлянув, сказал: - Эта книга… она тоже есть у меня. Ханамия озадачено посмотрел вниз, на руки, и с заминкой ответил: - Видимо, пропустил. Этого не могло быть, когда-то Киеши видел ее здесь, но не устраивать же обыск. - Не ищи, - быстро сказал Киеши. - Книга та же, только обложку сменили. Читай эту, из кафе. Вместо ответа Ханамия захлопнул книгу и небрежно пристроил ее рядом. Рассеянность на его лице распалась, в ищущем взгляде клубилось любопытство, словно Киеши ненароком отомкнул одну из запретных своих дверей и позволил ухватить крупицу прошлого за тяжелой ржавой ширмой. - О чем ты думал? - повторил вопрос Ханамия, незаметно для себя наклоняясь вперед, и разъедая глазами Киеши. - С таким потерянным и красным лицом? Киеши тут же провел ладонью по щеке - кожа горела. - Ни о чем, что касалось бы тебя, - солгал он. Время ретироваться, путного разговора все равно не выйдет. Киеши поднялся и поспешил за безопасную границу комнаты. Он уже взялся и начал поворачивать дверную ручку, когда в спину метнулся вопрос. - Почему тебе так трудно это сделать? От голоса неожиданно близкого, Киеши едва не вскрикнул. Он быстро повернулся - Ханамия стоял в двух шагах. Лицо открыто и расслабленно, и все же это умиротворение обманывало: под тонкой наледью застывших глаз кипел интерес, и стало очевидно, что ни один совместный кофе или ужин уже не смогут понизить градус нетерпения Ханамии, тем более что Киеши сам дал повод начать этот разговор. - О чем ты? - вяло спросил Киеши. - О твоем обещании. Киеши прислонился к так и не открытой двери. Вздохнул и запустил пальцы в волосы. Ханамия проследил за рукой. - Это, и правда, трудно… - Достаточно кормить меня этими уловками, - отрезал Ханамия, – Твоя борьба с решимостью затянулась. Думая за меня, ты не продвинешься в этом, а я… еще немного, и я пожалею о своем выборе. Он хватил взглядом жгучим, словно удар кнута, и, резко отвернувшись, пошел обратно к дивану, а Киеши ввалился в сумрак спальни и закрыл глаза: Ханамия прав - он избегает разговоров, придумывая оправдания своей нерешительности. Однако нежелание поднимать со дна муть старой памяти - далеко не единственная причина его молчания. Этот новый Ханамия был другим: и частая рассеянность на лице, и отрешенный взгляд в затушеванное светом окно, стройный голос, более низкий, чем помнилось, из которого пропала желчь и насмешка; гибкость, спокойствие и эхо теплоты в глазах, когда улыбался, - все это рождало в душе тревогу и смятение, но одновременно глубже цепляло острым крючком привязанности. Теперь смешать Ханамию, от которого он бежал, и этого, похожего на пустой чистый сосуд, казалось кощунством, словно протянуть сквозь себя грязные пальцы прошлого. Невозможно было думать, как повлияют эти разговоры, как изменят деликатный их мирок. Утопичные мысли, совсем недавно появившиеся на границе сознания, обретали все больший вес, разрушались страхом того, что будет, когда память вернется, и снова нарождались, стоило захлопнуть дверь и, разувшись, войти в гостиную. Киеши оторвался от двери и рухнул на кровать. Какое-то время он следил, как плавают по верху тусклые пятна далеких огней. Вокруг было тихо, и за дверью ни звука, словно, как и раньше, коснулась теплая рука его прошлой жизни с одинокой жизнью, Мией и поздними наскоро приготовленными ужинами. Он нащупал на тумбе телефон и нажал вызов. Ответа долго не было. Уставший, сухой голос раздался лишь на одиннадцатом гудке. - Прости, - сразу повинился Киеши, - терпел, сколько мог. - Ничего, - ответил динамик, тонко, бумажно, зашелестев, - я еще работаю. - В офисе? - Уже дома. Как у тебя? Киеши стал рассказывать, как у него, а в ухе продолжали шуршать листы и щелкать кнопки лэптопа; в паузах он слышал тихое бормотание, совершенно с ним не связанное, но, закрыв глаза, продолжал свой никчемный монолог. - Это все очень интересно, - подытожила Мия, когда горло Киеши забило словами, и он умолк не в силах продолжать. - Но я не могу больше на тебя отвлекаться. Наберу, как буду посвободнее. - Я соскучился, - быстро вставил Киеши. Мия вздохнула. - Я тоже. Тоже скучаю, - ответила она под мягкое пение клавиатуры. - Но работы много и нет времени. Мия зашептала что-то неразборчивое, с вкраплениями цифр, формул и незнакомых слов, Киеши стиснул телефон: - Мия, - напомнил он о себе. - Что? - растерянно спросила она и нетерпеливо выдохнула ему в ухо. - Теппей, уже скоро, скоро все будет. Потерпи, ладно? Он кричал, что не ладно, и сметал со стола ненавистные бумаги; разбивал нахально щелкающую мышку, а следом лэптоп; растаптывал амбиции, рвал честолюбие. И все беззвучно, все только в воспаленных раздражением мыслях. - Ладно, - вслух сказал он, и Мия с облегченным вздохом отключилась. Потом Киеши вновь смотрел на кружащие танцы потолочных огней, и в них искал ответы на бесчисленные свои вопросы. Когда тени посинели и расплылись, а обнаженных ног коснулось бодрое предрассветное дыхание, он вынырнул из памяти, в глубине которой, создавал то, что поможет сдержать обещание. Два дня понадобилось, чтобы упорядочить мысли. На исходе третьего Киеши из кухни долго созерцал круглую макушку над диванной спинкой. Шелест переворачиваемых страниц спорил с неблагородным деревянным стуком палочек о фарфор, а хорошее настроение Киеши - с гнетущей двухдневной атмосферой, облегчить последнюю было поручено пиву. Ханамия недружелюбно покосился на протянутую руку, потом перевел взгляд выше, запотевшая банка аккуратно перекочевала в его ладонь. Киеши на длинном выдохе опустился рядом, щелкнул жестяной петелькой и тут же сделал глоток. Горло обморозило, словно в него ссыпали горсть ледяных колючек. - Что теперь читаешь? – хрипловато спросил Киеши, тут же проводя глазами по названию и холодея с каждым прочитанным иероглифом – книга та же, что и недавно, но обложка другая, знакомая до боли. Ханамия нашел. Зашелестело. Демонстративно показались два пальца, зажимающих замусоленную обертку от съеденного годы назад шоколада. Сам Ханамия внимательно следит, запомнил эмоции Киеши в прошлый раз. - Что не так с этой книгой? – спокойно спросил он. - Ничего, - пожал плечами Киеши, - книга, как книга. Не в ней дело. Просто ты и тогда любил читать. Я видел много книг. У тебя в комнате, - уточнил Киеши, встречаясь с вспыхнувшими глазами, и сразу дальше, обрубая возможность задать вопрос, продолжил: – Ты был не самым приятным человеком. Играл грубо, нечестно, никто не любил вашу команду, но не из-за страха, а из-за брезгливости. Капитаном был ты, и ты был ответственен за остальных. Тогда ты был поразительным источником для своих товарищей: бесценный ум, скрытая сила, опыт, возможности, - все это, захоти ты, создало бы сильную команду, о которую разбилось бы немало лидеров, но тебе это не было интересно, победа в игре – скука, твоя забава – истязать других. И в способах, когда было настроение, ты был весьма изощрен. Вот, Ханамия, это то, о чем я сознательно умолчал при записях. Это и многое другое, открывающее неприглядные оттенки твоей старой личности. Ханамия, кажется, даже не дышал, по-рыбьи открыл и закрыл рот, осмысляя услышанное. Киеши ждал, прикладываясь к банке неспешными глотками. - Как это все относится к тебе? – севшим голосом наконец спросил Ханамия. – Ведь относится же? Киеши вздохнул: - Когда-то во время матча между Сейрин и Кирисаки мне повредили ногу. Я был на год отстранен от баскетбола. - Это я сделал? Голос обманчиво сдержан, время самоказни еще не пришло, и тон слишком серьезен. Ханамия игнорирует пиво, а ему как никому другому стоит выпить, хотя, конечно, он не вскроет банку, пока длится разговор, и просить бесполезно. Киеши поболтал банкой и под ее придушенное шипение сказал: - На этот вопрос я уже ответил. Он не видел, но Ханамия кивнул, должен был кивнуть, догадавшись, о чем речь. - Я могу просить прощения? - Пустое, - усмехнулся Киеши. - То, о чем я говорю, настоящее для тебя, для меня же все мертво и давно погребено под событиями более поздними и важными. Ханамия промолчал. Киеши ждал следующего вопроса. - Это объясняет твое поведение в больнице, - будто самому себе заметил Ханамия, и продолжил неуверенно, будто на ощупь: – Ты говорил, что случившееся не сделало нас врагами, почему? Киеши ждал этот вопрос, и ответ не него тоже был готов. - В этом не было нужды. Я перестал быть для тебя интересным, как только ты испытал на мне очарование своего характера. Со своей стороны, я никогда не испытывал к тебе настолько острой неприязни, чтобы назвать врагом. Достаточно было, чтобы наши пути пересекались. - Но они пересеклись, - без сомнения заявил Ханамия. – Иначе ты бы не смотрел на меня так, - он осекся, и отвел взгляд, как только Киеши повернул к нему голову. – Я это чувствую, твои воспоминания таят что-то еще. Если бы все остановилось в точке вражды, я не пустил бы тебя к себе домой. - До какого предела ты готов услышать? – спросил на это Киеши. – Какая точка тебя устроит? Хрупнула банка, Ханамия сжал кулаки. Его глаза метнулись в сторону, тут же вернулись к Киеши, но не к лицу, ниже, где выступала под футболкой ключица. Колебание, смятение, желание знать – как очевидны его эмоции, и в то же время интуиция не позволяет задать тот однозначный вопрос, ответ на который, тоже однозначный, станет в конце концов западней. Киеши мысленно улыбнулся - неожиданно для Ханамии этот неозвученный ответ стал важнее того, что было сказано раньше, оттеснив даже воспламенившуюся вину, что, по иронии, родилась только сейчас, в душе совершенно иного человека. Ханамия сдвинул книгу с колен и опустил ноги на пол, скопировав позу Киеши. Банка в его руках едва слышно вздохнула, испустив прохладный пивной запах. Киеши поболтал своей, пива на несколько глотков, не больше. Он намеренно оттягивал уход, давая Ханамии шанс, но тот мелкими глотками опустошал банку, молчаливый и хмурый, словно потерял в мыслях настроение. Когда остатки жидкости затекли в горло, время ожидания закончилось и Киеши поднялся. Банка отправилась в мусорную корзину, а телефон в кармане взбрыкнул входящим письмом. Ханамия с дивана поднял голову. Он решился. - Киеши… Киеши читал письмо. Мия закончила проект и ждала его сегодня вечером отпраздновать. Он прикрыл глаза и улыбнулся. Наконец-то. - Киеши, - снова позвал Ханамия, и тот обратил к нему лучащееся лицо. – До какой точки мы дошли? Киеши изменился в лице, мечтательность смыло волной настоящего. Спроси Ханамия минуту назад, он бы снова изыскал слова, являющие собой только тень правды, но после сообщения для тени не осталось места. Киеши подошел, оперся рукой на спинку дивана и, приблизив лицо, проникновенно сказал: - У нас не было точек, они становились бессмысленны, как только мы до них добирались, мы пересекли все возможные пределы, и сейчас, даже фантазируя, ты не приблизишься ни к одному из них. Она была чудесной, эта маленькая иллюзорная жизнь, поэтому смерть, ее стала по-особенному безобразной. Впрочем, - закончил Киеши, всматриваясь в оторопелое лицо Ханамии, - мы оба давным-давно спели по ней реквием, и нет нужды тревожить покойников, ты ведь знаешь, что они собой представляют. Киеши вымучено улыбнулся и исчез за дверьми спальни. Когда через полчаса он покидал квартиру, Ханамии в ней ожидаемо не было. По набережной в Кото с тихим рокотом разбегалась ночь, волновалась слюдяная рябь залива и привечала редких своих зрителей теплым бризом с ароматом гниющей тины. Напротив, в доках, под прожекторами покачивался длинный белый сухогруз с поистертой надписью «Пан Стар Ферри» на низком боку. Эхо далеких криков долетало до этого берега, ворчащие медного цвета краны втаскивали прямоугольники контейнеров, споро начиняя ими суденышко, так, что оно разноцветно и угловато зарастало. Киеши затянулся и, облокотившись на холодную перекладину ограждения, выпустил змейку дыма. Купленная всего час назад пачка успела в его руке изрядно опустеть и помяться. Несомненно, ей предстояло жить совсем недолго, даже не до конца ночи, и окончить свое существование в ближайшей урне цинично искрученным жгутом. Киеши стряхнул пепел и вновь поднес сигарету к губам. Рот наполняла свежая, терпкая горечь, однако рождалась она далеко не в обилии дыма – казалось, едкостью сочится все тело. Справа ревел апельсиново-голубой Радужный мост, перемигивали россыпью рубиновых огней далекие высотки Минато и напирал привычный гул. За спиной прохохотала группка подростков, а следом ушей коснулся неспешный мужской диалог о предстоящей командировке в Осаку; изливающийся радостью характерный говор одного из собеседников сулил по этому случаю незабываемый совместный поход в тот самый клуб, где их ждет не дождется жизнелюбивая сестричка Хана-чан. Киеши помотал головой – сейчас он бы и сам с удовольствием махнул в Осаку, а лучше куда-нибудь еще дальше, где он больше не увидит гладкие, словно черное зеркало, волосы и горящие исступленной самоуверенностью глаза. Незадолго до этого на станции Тацуми Киеши выбрался на поверхность, и долго брел вдоль шоссе, меж непостоянных крикливых неоновых одежд, натянутых на бетонное тело Токио, пока не вышел сюда, на полупустую набережную. Ноги, отвыкшие от длительной ходьбы, гудели, хотелось пить, но воды Киеши не купил. Укорив себя за недальновидность, он огляделся, впрочем, без особой надежды, и наткнулся лишь на пустующие скамейки и две удаляющиеся фигуры, меж которых полаивало кудлатое вертлявое и, как ни посмотри, невразумительное создание. Это было хорошо, голова желала одиночества – но не в безжизненных, оплаченных на ночь стенах, а в таком месте, как здесь, где город похож на открывшего раковину гигантского моллюска, трепетно хранящего свое драгоценное сердце в объятиях пульсирующей бесформенной жизни. Раз за разом втягивал Киеши дым, тяжело выдыхал, выпуская его то через рот, то через ноздри; тлеющие окурки летели в ближайшую урну, а дрожащие пальцы снова откидывали перекошенную крышку пачки. Начали покачиваться далекие здания, а колени слабели все сильней, но только сейчас Киеши добился, чего хотел, – сигареты вытягивали из него напряжение и злость, рассеивая их в плотном соленом воздухе залива, наполняли голову дурманом, и образ Мии, воздвигнувшей алтарь своему честолюбию и амбициям, наконец перестал разрывать его разум на части. Киеши возвращался в прошлое, вновь и вновь просеивал их жизнь, чтобы отыскать тот момент, когда совместно намеченный путь стал принадлежать ей, а Киеши идти рядом, и хоть руки их были по-прежнему сомкнуты, они уже превратились в ведущего и ведомого. Шагать по дороге, выбранной другим. Стоило ли оно того? Мия бы сказала «нет», Мия показала, что никогда не выберет чужой путь, Мия ждала этого выбора от него. Ждала с непоколебимой уверенностью, что по-другому Киеши не поступит. И свою победу она отметила по-своему, несомненно присовокупив еще одну, ту, которую принес ей единственный приглашенный гость. Лицо изливалось триумфом, когда она открыла дверь и пригласила войти. Игриво лучились весельем тонкие серебристые змейки на платье, подмигивали драгоценными глазами, поддерживая эйфорию победителя. Мия распаковывала принесенные пирожные, ее любимые, из французской кондитерской, но Киеши видел, что сейчас они для нее сродни воздуху. Бисквитные близнецы-прямоугольники легли рядом на тарелку, Мия подхватила ее и опустила ее на низенький столик в гостиной, и все это время лился, расточался переливчатый монолог, полный хвальбы, гордости и переживаний. Киеши рассеянно опустился на колени перед столом с мыслью, что неожиданно оказался на празднике у случайного человека, и даже накрытый стол исходил чужеродным запахом французского блюда. Мия приготовила этот праздник для себя. Она села напротив, сразу как-то снизившись до одного с Киеши, земного, уровня, и протянула бутылку шампанского. «Поздравляю», - чуть погодя сказал Киеши, соединяя бокалы в изнеженном звоне. Мия кивнула и наставительно произнесла: «Нас ждет хорошее будущее, Теппей, - и будто задумалась, а потом глянула проникновенно и жарко попросила: - Пожалуйста, гордись мной». «Я горжусь тобой», - потеплел сердцем Киеши, складывая руки на коленях, и покаянно улыбнулся. Накатило облегчение - эта маленькая искренняя просьба сказала больше, чем весь поток велеречивых слов. Было радостно от того, что она доверяла, только ему позволяя увидеть, что за толстой скорлупой скрывается та же прошлая Мия с пушистой улыбкой и ничего не знающими глазами. Киеши укорил себя за нетерпение и брюзжание, ставшие уже привычными во время разлуки. Мия тем временем озаботилась их ужином. Толстый красноватый капающий соусом кусок мяса перекочевал на тарелку Киеши, следом продвинулись круглые, усыпанные тмином хлебцы, которые Киеши никогда не ел, но сегодня благодушно потянулся к пышному даже на вид хрустящему ломтю. Мия тоже отщипнула, быстро сунула эти крохи в рот и, запив шампанским, зажмурилась от удовольствия. Она давно не была в столь прекрасном настроении, и Киеши, исподтишка наблюдающий за ее искренними, лишенными обычной выдержанности движениями, стал тихо ею наслаждаться. Увы, с последним глотком шампанского Мия закончила лилейную свою прелюдию. «Я хочу, чтобы ты еще подождал, - попросила она, подставляя бокал под золотистую струйку и уверенным тоном возвращая привычную свою деловитость, - я обещала вернуться к этому разговору, и вот моя просьба. Не хочу дразнить тебя подачками из постоянных обещаний, ты ведь и сам понимаешь, - она помолчала, настраиваясь, чтобы сказать то, что Киеши и так ожидал. - В общем, я прошу еще времени. Постараюсь больше так не выпадать из твоей жизни, но со свадьбой давай повременим». «Как долго ты будешь принимать дела? – неторопливо спросил он, отрезая крошечные прозрачные лоскутки и, изрядно изваляв их в стекшем соусе, отправлял в рот, сразу запивая шампанским, которому все равно не удавалось смыть вкус полусырого мяса. – И внедрять проект?» «Около полугода». Киеши быстро поднял на нее глаза - Мия подперла рукой щеку и едва слышно постукивала ногтями по тонкой бокальной ножке. За приопущенными ресницами прятался внимательный взгляд. Киеши заколебался, протянул мыслями отрезок длиной в полгода и выстроил по нему события и даты, которые снова придется переживать не семьей, а лишь парой. Их получилось немало, но и огорчение вызвали, конечно, не они. Киеши устал встречаться, жить порознь и видеться только в те редкие вечера, когда позволяла их работа. И все же полгода не стоили того, чтобы затевать ссору, слишком хрупким показалось ему сейчас их будущее. Отчего-то успех Мии зародил в нем неясный глубинный страх, что ее карьера может стать тем бестелесным соперником, которому он, Киеши, в конце концов, проиграет. «Полгода, - прочистив горло, сказал он с расстановкой, - я подожду». Но Мия покачала головой: «Я подписала новый контракт. В ближайшие пять лет мне запрещено выходить замуж или рожать ребенка. Это одно из условий должности». Потом она долго говорила, убеждала, пристрастно заглядывая в остановившиеся глаза Киеши, но в конце не выдержала, – враз побелевшее его лицо, молчание и неподвижность пробрали ее, – и Мия раздраженно выкрикнула: «Ну что ты так смотришь?! Я же не отказываюсь быть с тобой. Повременить со свадьбой – не смертельно». Киеши заторможено моргнул и отозвался: «Да что ты такое говоришь? Пять лет … пять… как вообще можно на такое соглашаться?» «Напомню-ка я тебе, что я не должность секретаря занимаю, - вздернув брови, чопорно заявила Мия. - Это разумно, что я даю такие гарантии. Еще и двух лет не прошло с моего прошлого назначения. Не мне тебе объяснять, какая это редкость – возглавить отдел так скоро. Это же чудо, Киеши!» Коротко брякнула вилка, уроненная на тарелку. Киеши оперся о край стола, вызывая у бокалов лихорадку, и тяжело поднялся. «Может, ты и видишь здесь чудо, - с горечью сказал он, - а для меня это предательство». «Не бросайся такими словами, - нахмурилась Мия, и тоже поднялась. – Куда ты идешь? Что за ребячество?» Она схватила его, проходящего мимо, за рубашку, Киеши скрипнул зубами и дернул рукой. «Отпусти», - терпеливо сказал он, но Мия вздернула подбородок. «В чем дело, Теппей, - рассержено спросила она, - почему тебе не достаточно знать, что я с тобой. Свадьба – не более чем церемония. С твоей стороны не осталось никого, кого нужно обихаживать подобными традициями, моим же родителям я безразлична». «Не лги, - бесцветно сказал Киеши, - ты сама придумала это безразличие. Их мнение слишком мешало тебе, как сейчас мешаю я со своими желаниями. Ты, как хирург, вырезаешь все, что плохо влияет на твое будущее, - будущее, которое видят только твои глаза, Мия. Поехать в Аомори - для тебя сродни подвигу; сказать мне «да» - словно принести себя в жертву…» Смачный шлепок откинул его голову вправо, на щеке разливалось горячее неровное пятно. Мия сжимала и разжимала кулак, ее глаза уже сияли будущими слезами, но гордость не позволяла ни моргнуть, ни зажмуриться, только с негодованием смотреть снизу вверх. Киеши провел рукой по горящей коже и аккуратно убрал кисть Мии с рукава. «Я твоей тенью не буду», - раздались тихие слова. Он вышел в коридор и быстро обулся, так и не взглянув на Мию. Она заговорила снова, когда Киеши уже выходил. Позвала его, и он обернулся – Мия стояла, сложив руки на груди и задрав подбородок. «Ты ведь с самого начала все знал. Я никогда не скрывала от тебя своих целей. Что так обидело в этот раз? Неужели она так важна, эта церемония, что на весах она меня перевешивает? «Она не может тебя перевесить, - откликнулся Киеши. – Она часть тебя, и выбора тут никакого нет. Это не из-за пяти лет, Мия». Потом он было поехал домой, но тут же передумал, вышел на Тацуми и оказался здесь, в разделяющей его угнетенность ночи. Влажные дуновения давно исцелили его щеку, но все равно стоило вернуться в ту гостиную с обуглившейся атмосферой праздника, услышать страшные «пять лет» и возвести перед глазами ее, уверенную в своей правоте и не знающую, в чем кроется настоящая ее вина, как начинала жалить ярость, и пальцы ломали недокуренную сигарету, однако уже через минуту доставалась и зажигалась новая. Когда в пачке осталось всего две, шторм в голове улягся, но неприятное, сосущее чувство все не давало покоя. Забирающийся под воротник рубашки холодок ерошил волоски на затылке и царапал остекленевшие глаза, бессмысленно созерцающие пространство впереди. Тихо плескала вода под ногами, не в силах преодолеть высокое бетонное ограждение, бормотал залив, прячущий меж перекатывающихся волн осколочные отражения бессонного неба. Наконец Киеши спохватился: зажмурился, и под веками зажгло, защипало, прыснули слезы. Он стер их пальцами. В ногах появилась ломота, словно простоял половину ночи. Часы показали всего четверть одиннадцатого, но несмотря на время, пространство позади незаметно оживилось, наполнилось безликими скользящими голосами, обрывки речи, бессмысленные, холостые, пригоршнями забирались в усталую голову Киеши, расцвечиваясь раздражающими вспышками чужих жизней. Пора ехать, его вечер здесь закончился, но должен был продолжиться в одном из отелей в Иидабаши, рядом с работой, в недосягаемости ото всех. Должен был, но не продолжился. Захлопнулась дверь, и Киеши вошел в глухой свет ночников и тишину квартиры. Позвал Ханамию и закашлялся: от количества выкуренных сигарет саднило горло. Никого. Пустая гостиная – тусклые напольные лампы, вытянутые тени на стенах и портьерах. Снова меж обветренных губ скользнуло имя, но уже глуше, обреченнее; уютный полумрак, густые винные тени в медном обрамлении давили мертвым лоском и безликой чуждостью. Киеши рассеяно созерцал пространство перед собой, где на диване мерещилась сгорбленная в чтении фигура. После утреннего разговора увидит ли он ее снова? Со стороны ванной раздался звук открываемой двери, и из прямоугольника желтого света вышел Ханамия в шортах и с полотенцем на шее. Мокрые волосы он зачесал назад и его порозовевшее от тепла лицо с жестким распахом бровей и будто наполненными смолой глазами казалось очень взрослым и очень серьезным. - Киеши, ты…, - озадачено начал Ханамия и осекся. Склонив голову на бок, по-звериному втянул носом воздух и покачал головой. Киеши тоже дышал. Сквозь удушающе плотный табачный дух пробивался не запах даже, его ожидание - теплого мыла и скрипящей кожи. Мужской запах. Запах Ханамии. - Ванная свободна, тебе стоит принять душ. Если голоден, я разогрею ужин, - скороговоркой проговорил Ханамия, комкая свисающие махровые концы и не двигаясь с места. - Да, - согласился Киеши и непонятно для обоих добавил: – Обязательно. Внутри гудела сжатая до предела пружина. Пути было два: выбор зависел от того в какую сторону он сделает шаг. Его спасение было позади – в огнях города и чистой, пахнущей порошком комнате отеля. Киеши сделал шаг вперед. - Ханамия… В зове не было голоса, а в приближающихся шагах уверенности. Ханамия, широко раскрыв глаза, смотрел, как тот, пошатываясь, подходит вплотную. Киеши грубо сдернул полотенце, и тяжелая ткань плюхнулась о пол. Ханамия вздрогнул, вскинул голову. Запах мыла и сигарет смешались. Всматриваясь в темноту зрачков, Киеши коснулся губ, провел ногтем, оттопыривая нижнюю, царапая тонкую кожу, и надавил, вынуждая приоткрыть рот. Вожделение свело мышцы живота, отдалось тянущим напряжением в чреслах. Киеши обхватил ладонями лицо Ханамии, наклонился и, раздвинув языком губы, неспешно проник в рот. Внутри было горячо и пахло мятой, за острой кромкой зубов шевельнулся язык и Киеши тут же захватил его, вдаваясь глубже, лаская и сглатывая свою и чужую слюну. Этот Ханамия целовался совсем по-другому, мягко подчиняясь напору Киеши, безропотно принимая, и так осторожно ласкал в ответ, словно до конца не осознавал происходящее. Киеши же покатился в пасть желания, сминая все запреты и все больше отдаваясь той жажде, что долгое время душил неприязнью и отвращением. Знакомая сладость рта, твердые губы, пульс вен под ладонями, шершавый край скулы – воспоминания и настоящее смешались, взорвали мысли, растеклись в горле жидким пламенем, и Киеши забылся. Ханамия захлебывался от его языка, сминал ткань рубашки, впиваясь в кожу на груди, и мелко-мелко дышал. Его робость треснула, и тело, все еще не остывшее после ванны, ожгло Киеши сквозь одежду, когда Ханамия вдруг притерся к нему, обхватил затылок, больно зажимая волосы, и потянул на себя. Целуя еще глубже, Киеши просунул колено между его ног и, обхватив за ягодицы, вжался пахом в живот. Горловой стон защекотал нёбо, Киеши разорвал поцелуй, и тут же застонал от острых зубов, прикусивших подбородок, и языка, сразу принявшегося истово зализывать саднящую кожу. Горячечный разряд царапнул виски, внизу живота разлилась боль; Киеши впился пальцами в мокрый затылок, дернул за волосы, отрывая от себя, и толкнул на пол. Ханамия от неожиданности плеснул руками и, вскрикнув, упал на спину. Не давая опомниться, Киеши навалился следом, оседлал его бедра и, перехватив запястья, сильно прижал их к полу. Он склонился над Ханамией, впитывая судорожное дыхание и едва не касаясь ртом его губ. - Высунь язык. Ханамия непонимающе моргнул, дернулся, пытаясь освободить руки, но Киеши сжал еще сильнее, одновременно напрягая бедра, и Ханамия скривился от боли. - Дай мне его, - приказал он, и Ханамия, задыхаясь, медленно высунул язык. Киеши лизнул влажную мягкую поверхность, потом накрыл губами острый кончик и принялся легко его посасывать. Ханамия под ним крупно задрожал, конвульсивно дернув бедрами, и застонал протяжно и мучительно. Пульсирующая боль в члене все росла, с каждым стоном Ханамии Киеши все сильнее проваливался в животную похоть. Он вобрал язык Ханамии на всю длину, плотно сжав стенками рта, и задвигался вверх-вниз, то ослабевая нажим, то усиливая, меняя скорость, пока Ханамия не закричал, не забился, выгибаясь дугой так, что Киеши на миг потерял равновесие. Он скатился вбок, пытаясь отдышаться, и Ханамия, кусая губы, тут же подтянул колени, зажал ладонями пах. Оргазм смел черты лица, вспухла жилами шея, глаза провалились в тень, сквозь стянутые в нить губы со свистом вылетало дыхание. Киеши, не отводя глаз, встал на колени, сдернул промокшую рубашку. Ханамия начал неуклюже приподниматься на локте, и тут же, зашипев от боли, упал. Киеши покачал головой: - Еще не все. Повернись. Он обхватил Ханамию за талию и, перекатив на живот, стянул шорты вместе с бельем. От вида худых обнаженных полушарий с впадинами по бокам заныло сердце. Киеши нагнулся - невидимый пушок защекотал лицо - поцеловал бледную кожу, вдохнул запах семени. Ханамия вздрогнул, сжался, но Киеши сунул ладонь ему между ног, провел по влажному стволу и надавил вверх, поднимая и слегка размыкая бедра. - Шире, - попросил Киеши. Ханамия развел колени еще больше. - Еще... Мне не видно. - Господи, - вымучено прошептал Ханамия, пряча лицо в ладонях и сдавленно и часто дыша; потом вдруг, вывернул шею, посмотрел через плечо тяжелым, невидящим взглядом, и медленно прогнулся. Киеши на миг прикрыл глаза и сильно сжал онемевший член, рвущий подмокшую ткань брюк, – вожделение, кипучее и едкое, слегка схлынуло, но это было мнимое ослабление: похоть нещадно росла. Обхватив ладонями ягодицы, Киеши приблизился и с нажимом провел языком вверх по всей длине ложбинки; оттянул большими пальцами кожу около ануса, пощекотал его кончиком языка и протиснулся внутрь, расширяя щель частыми мелкими толчками и входя все глубже. Зажимая сотрясающиеся бедра, и стараясь не слышать гортанные стоны, он круговыми движениями ввинтил язык до предела, настойчиво давя на стенки и обильно смачивая вход слюной. Потом добавились пальцы, еще помнящие, куда надо давить и с какой силой, чтобы Ханамия, балансируя на разъезжающихся коленях, сам начал вздергивать бедра и, давясь криками, двигаться навстречу. Когда внутри захлюпало и мутные капли засочились на пол, Киеши оторвался от растянутого входа. Такой смазки было недостаточно, слишком узким был Ханамия, чтобы принять его; но впереди, уже совсем близко, маячил край времени, и надо успеть, пока Киеши не выбросило за его топкие пределы. Тренькнув ремнем, он стянул брюки, затем сунул руку Ханамии под бедра; провел по скользкой от спермы и смазки головке, вызывая новый мучительный вскрик, и потер мокрой ладонью собственную плоть. Ханамия затрясся, когда тяжелый член надавил на анус, но тут же дернул бедрами назад и выше, сам нанизывая себя на Киеши и закусывая запястье. Киеши ахнул, навалился сверху, распластываясь по взмокшей спине, невнятно выдохнул рядом с ухом его имя, и толкнул бедра, входя на всю длину. Ханамия сглотнул крик и замотал головой, короткие ногти проехались по слишком гладкому полу, не оставляя следов и не помогая хоть немного загасить боль. - Прости, - невнятно выдавил Киеши. – Знаю, что больно. Потерпи, потерпи Макото, - умоляюще зашептал он, застыв на миг, и с протяжным стоном задвигался сорванными, беспорядочными толчками. Жар нутра проникал сквозь воспаленную кожу члена, тек дальше, в чресла, закручиваясь раскаленной спиралью, которая все росла, поглощая один за другим его органы, выжигая из легких воздух; и чем сильнее погружался Киеши в ее первобытную зыбь, тем исступленней он вонзался в принимающее его тело. Под ним, слепо впиваясь пальцами в пол и кусая губы, стонал и вскрикивал Ханамия. Отчаянно подаваясь навстречу толчкам и не всегда выдерживая безумный темп, он выгибался так, что Киеши вскоре оседлал его и, ткнувшись лбом в залитую потом шею, продолжил вбиваться сверху вниз. Ханамия вдруг с силой втянул воздух и конвульсивно сжал бедра, зажимая Киеши словно тисками; рукой он метнулся себе между ног, задвигал ею – лихорадочно и рвано. Его голова откинулась, открывая искаженное судорогой лицо: карминный от укусов рот, щеки в налипших волосах, бессмысленный взор мутных глаз. Высунув кончик языка, он торопливо слизывал соленые капли над губой, и вдруг захрипел, искривил рот в сдавленном крике. Киеши застыл, поглощая его лицо взглядом, а в следующий миг его самого бросило в оргазм. Горячий спазм скрутил тело, вытравливая остатки сил и опрокидывая в пьянящее наслаждение. Он изливался в Ханамию, и с каждым толчком все сильнее терялся в застилающей рассудок истоме. Обессиленный, он упал, тело к телу, Ханамия вжат в пол, сердце колотится, пряно и сладко пахнет липкая кожа. Член еще пульсировал, внутри было тепло и мокро. Ханамия покорно терпел его вес какое-то время, но потом зашевелился, чтобы перевернуться, и Киеши нехотя приподнялся, едва владея с собственным телом. Руки тут же обвили шею, Ханамия снова дернул Киеши на себя, жадно вглядываясь мутными темными глазами, потом, словно что-то разглядев на его лице, он вдруг вздернул брови и хмыкнул. Сильные пальцы вцепились в волосы на затылке и нарочито медленно потянули назад. Обнажилось горло, Киеши сглотнул. Кончик языка заскользил вверх по его шее, собирая подсыхающие капли пота. Прикусив кадык, Ханамия ласкал все выше, пока не достиг губ. Киеши распробовал вкус крови. - Макото, - пробормотал Киеши в его рот. - Пойдем в кровать. Он просунул руку меж их тел, нащупывая текущее, растянутое отверстие, и погрузил в него пальцы. Кончики пальцев неторопливо ласкали его изнутри, пока Ханамия не засучил ногами. Бедра елозили по липкому полу, не то отодвигаясь, не то, наоборот, пытаясь насадиться плотнее. - Макото... - Сейчас, еще немного, - выдохнул Ханамия, оттягивая зубами тому нижнюю губу. - Я не смогу сейчас встать. - Я отнесу тебя, - пробормотал Киеши. Одного раза было слишком мало для его изголодавшегося тела, и в его глубине уже зарождался новый виток возбуждения. - Не надо, - усмехнулся Ханамия и запустил язык в рот Киеши, вынуждая замолчать. Он надолго присосался к его рту, а когда наконец отпустил, казалось, вытянул и все мысли. Киеши потерся лбом о мокрое плечо, умирая от их смешанного запаха и колкости свежего желания, примерился, чтобы снова позвать в постель, но Ханамия опередил. Притиснул рот к уху, зашептал, и Киеши не сдержал стона: Ханамия просил еще, честно и смело, несколькими словами вдребезги разбивая остатки выдержки. Киеши на разъезжающихся, слабых ногах лихорадочно вскочил, жадно цапнул Ханамию за руку и потащил в спальню. Эта ночи достались лишь крохи их сна. В сумраке двое надежно скрылись от стыда, неловкости, терзаний и будущего, жертвуя телами, и наконец доставая дна желания, в конце которого раскинулась убаюкивающая тропинка к уже вырождающейся сладкой темноте. Киеши проснулся, едва забрезжил рассвет. Рядом животе спал обнаженный Ханамия. Лицо под войлоком спутанных волос, рот приоткрыт, дышит глубоко и размеренно. Киеши заметил, что его локоть покрыт засохшей красноватой коркой - вчера они не думали о таких мелочах. Киеши протянул руку и легонько коснулся запекшейся ранки - Ханамия не дрогнул - сон его был крепок и безмятежен. В аптечке наверняка есть чем заклеить. Приподнявшись на локте, Киеши задумчиво смотрел в спокойное лицо - раны на нем зажили, щеки розовели едва заметным румянцем, так что общая бледность не бросалась в глаза. Киеши положил руку рядом с кистью Ханамии - разница была сразу заметна. Он рассматривал длинные мужские пальцы, до боли впивающиеся в его спину ночью, ногти были совсем короткие, и все же спину и шею саднило - Ханамия и тогда не щадил его во время секса. Время стерло эти воспоминания, но сейчас, подталкиваемые такой знакомой болью, они всплывали в памяти одно за другим. Киеши через силу встал, скрежеща зубами: тело казалось деревянным. Мучила жажда. Он бесшумно прошел на кухню, потом в ванную. Уходя на работу, он оставил на подушке вместо себя пачку пластырей. Улыбку заметили все, она стала истоком реки шепотков и перемигиваний, к обеду, вдоволь насмотревшись, сотрудники беззастенчиво сотворили неистощимый водопад пересудов и догадок. Венчало их высказанное кем-то предположение о скорой помолвке, ведь как бы Киеши не скрывал личную жизнь, капля за каплей она просочилась в коллектив, став для всех одной из любимых тем для обсуждения. Обычно Киеши пресекал подобные вольности, но сегодня он был слеп. Перед глазами расцветали картины прошлой ночи, от которых раз за разом судорожно сжималось тело. Киеши прятал в кулак лицо, вдыхал запах кожи, она явственно хранила запах вчерашнего срыва, так же как и рот – движения чужого языка, а чресла – бьющиеся вокруг плоти непривычно тугие мышцы. Какую бы жизнь не вел Ханамия теперь, она без сомнения отличалась от той, что когда-то исторгла из себя Киеши. И все же многое было таким же, Киеши узнавал Ханамию заново: не изменились вкус тела и несдержанность в отклике, голос так же быстро набирался хрипотой, а лицо брезжило изнуренностью и освобожденной мягкостью. Ханамия отдавался с неисчерпаемой силой, отчаянно и совершенно искренне, в его криках и стонах не было притворства, а в желании – смущения, будто предчувствовал, что подобное может произойти, и принял его с известной покорностью. Было особенно весело снова повстречать едва заметную родинку на крестце, будто за годы она могла исчезнуть. Ханамия вряд ли знал о ней, Киеши так и не сказал о своем открытии, превратив в секрет, бессмысленный для любого другого, но полный сокровенного смысла для Киеши самого. Он упоенно мучил кожу над ягодицами, а под ладонями по-прежнему перекатывались скрытые, но твердые мышцы; и все же бесспорно тело Ханамии претерпело изменения свойственные любому мужающему организму, и это тоже пришлось Киеши по вкусу. Столкновение возрождающихся ощущений и новых, воспоминания головы и тела, сводящие с ума мысли, эйфория, - Киеши терялся во всем этом, едва водя световым пером по планшету. Черные линии похожи на нити волос, облепивших шею, штрихи – на стертые локти, которые теперь несколько дней будут ныть болью. Локти, колени, фаланги пальцев – раны на них скверные, долго приходится терпеть, пока зарастут тонкой розовой кожей. Может, спросить у Исихары-сенсея, чем мазали ссадины Ханамии, что они так быстро прошли. Киеши прищурился, в тусклом свете чертежа проявился недавний образ спящего Ханамии. Сон сделал его невероятно мирным, проглотил эмоции, укротил дух. Было странно вновь наблюдать его так близко, исследовать неподвижное, кроткое лицо, заметить сизый налет на скулах и подбородке, раньше они были незаметны. Вот худое, но мускулистое плечо перетекает в предплечье, оно - в запястье с синей дельтой вен, пальцы подрагивают, будто им передается инерция сновидения. Киеши моргнул, возможно ли? Да нет, ерунда. И все же он сразу нащупал телефон, оказалось, номера он так и не сохранил. Чертыхнувшись, Киеши придвинул клавиатуру. Через десять минут его связали с доктором Исихарой. - Расскажите о состоянии Ханамии, когда его привезли, - торопливо попросил он. Исихара-сенсей зевнул и попросил прощения, он только после ночного дежурства. Киеши извинился тоже. - Что именно вас интересует? - Опишите повреждения, пожалуйста. Доктор Исихара почмокал, припоминая, и принялся перечислять раны, методично спускаясь от главной раны на голове к значительным – на лице и теле. - А его руки? На них были раны? - Предплечья в синяках, - не слишком уверенно сказал доктор, - одежда защитила кожу, но не особенно – лето все же. - Меня интересуют его кисти, - прямо сказал Киеши, – точнее пальцы, какими они были? Раны, ссадины, разбитые костяшки, что-то вроде этого. - Таких деталей я не помню, - признал доктор, - меня интересовало его общее состояние… - Вы можете проверить? – невежливо перебил Киеши. – Это важно. Пожалуйста. Послышались шорохи, скрипы, сопровождаемые встающего с дивана человека, шлепанье резиновой обуви, потом ожил компьютер, однообразно заговорила мышь. - Его кисти были чисты, - чуть погодя объявил Исихара-сенсей, - медсестры не зафиксировали на них повреждений. Архитектурные наслоения перед Киеши вдруг расплылись, заныло под ребрами предчувствие ужаса, доктор что-то спрашивал, но Киеши пальцем прервал его и сбросил телефон на стол. Ханамия должен был отбиваться при нападении, иначе не было бы столько ран. Если отбивался, почему руки чистые, не ждал же он покорно, пока его изобьют. Желание сбежать домой было невозможно сильным, но Киеши отдернул себя. В третий раз объясняться коллегами из-за внезапного ухода до конца рабочего дня слишком безобразно для руководителя, даже несмотря на все растущую тревогу, даже несмотря на то, как вдруг важно стало ошибиться в предположении. Киеши поперхнулся – когда он начал считать Ханамию таким важным? Одной ночи удалось перевернуть отношение, но теперь появилась эта внезапная, пугающая неясность с его состоянием - чем грозит она? Объяснения, они нужны, чтобы двигаться дальше. Пока же он застрял в спутанных мыслях, в очередной паутине, имя которой было все тем же, что и восемь лет назад. Когда спустя несколько часов таксист методично отсчитал сдачу, до предела исстеганный раздумьями Киеши, неосознанно сунув ее в карман, подобрался и направился к дому. Ханамия был там: лежал на диване, листая альбом со старыми фотографиями. Когда-нибудь он должен был добраться до него, лежащего в ящике и годами зарастающего мертвыми кипами ненужных бумаг. Услышав Киеши, он поднял глаза, одарил нежной улыбкой. Тот ответил тем же, смахнул небрежно пиджак, сумку, присел на кресло рядом. - Спасибо, - сказал Ханамия вместо приветствия. - Ты внимателен. Он был свеж и безмятежен, щеки в розовой дымке и все еще припухшие губы. Ханамия погладил школьные фотографии. - Нашел во время уборки, - объяснил он и тут же покаялся: - Прости, взял без разрешения. Ничего? - Ничего. - Не нашел себя, - разочарованно протянул Ханамия. - А тебя много, ты не слишком изменился с тех пор. Я же их знал? На листе общая фотография Сейрин, снятая после одной из побед, вечные улыбки на таких знакомых лицах, и собственном лице Киеши тоже, - неужели он тогда был таким, - на переднем плане гордо вздымается Кубок. - Знал. - Расскажешь? - Ханамия провел пальцем вдоль фигур, потом переместил кончик на стоявшего рядом с Киеши Хьюгу, перечертил горло. - Надо было раньше подумать об этом. Фотографии всегда многословны. Киеши не ответил. Человек перед ним неуловимо изменился, предчувствие давило все сильней. Ханамия поднял глаза: - Сегодня звонил Исихара-сан. Спрашивал, как продвигаются у нас дела, - Ханамия иронично вздернул брови. - А я и не знал, что ответить. Киеши натянуто улыбнулся в ответ. - Я ему тоже сегодня звонил. - Знаю, - Ханамия захлопнул альбом. - Голоден? Я приготовил ужин. Киеши покачал головой. Ханамия осторожно поднялся, мазнув по воздуху локтем в пластыре, и понес альбом на место. Он двигался гораздо аккуратнее, чем обычно. Медленно присел и, хотя Киеши не видел его лица, мог с уверенностью сказать, что тот сейчас морщится. Выехал ящик, и альбом остался в его сухой бумажной темноте. - Тебе стоило сказать ему правду, - громко сказал Киеши вслед удаляющейся в сторону кухни спине. Ханамия замер. - Она слишком неприглядная, - лукаво ответил он, разворачиваясь. – Столько усилий и все зря. - Это справедливо и для меня в таком случае, - заметил Киеши. - Верно. Но мое состояние устраивало нас обоих. Ведь это была хорошая жизнь, пусть и в беспамятстве. Ханамия вернулся к Киеши, ласково провел рукой ото лба к макушке, вспахивая дорожки по глади волос. Тот перехватил руку. - Впрочем, я давно собирался рассказать, - продолжал Ханамия, не реагируя на пережатое запястье. - Да? Как давно? Ханамия перестал улыбаться. - Достаточно давно. Но на правду нужны силы – и чтобы рассказать ее, и чтобы принять. Обычно их никогда не хватает. - Я готов рискнуть, - твердо проговорил Киеши. - Это хорошо. Хорошо, что готов, хотя это и неважно уже, - сказал Ханамия и метнулся глазами к часам. Навалившуюся тишину прервала трель входного звонка. – Вовремя, - с удовольствием заметил он.