Страсти по Йегеру

      Ремни УПМ тихонько звякали пряжками, покачиваясь на спинке кровати под порывами осмелевшего ветра, занавески мокли в тазу, солнце неумолимо приближалось к зениту, а Аккерман всё страдал над недописанным предложением и, бездумно глядя в окно, терзал пальцами бумажный уголок.       Резкий стук в дверь сдёрнул с небес на землю и заставил нахмуриться. Ривай по привычке перевернул страницу и в недоумении посмотрел на дверь так, словно силился разглядеть человека, за ней скрывающегося. Но фокус не удался, хоть и трезв был капрал, как стёкла в окне кабинета командора.       — Кто? — окликнул он коротко и недовольно. Всё же от пятой главы оторвали, не от дрочки какой-то. Хотя в принципе…       — Это Йегер, сэр, разрешите доложить.       Сердце сделало кульбит и заскакало мелкой рысью. Аккерман затаился, даже дышать перестал. Не каждый день предмет желаний являлся в его личную комнату с докладом. Всё чаще в кабинет, да на виду у очкастой дуры со старым извращенцем.       Знай заранее, Ривай начал бы готовиться с раннего утра: вычистил бы каждый угол, шторы постирал… Да этим же он и пытался заняться, когда светлый образ настиг его тёмные мысли и приказал писать продолжение. Он даже одеться как следует не успел.       — Капрал, — робкий стук в дверь, — с вами всё в порядке?       «Чёрт! Ремни же!» — Ривай вскочил и заметался вокруг стола, пытаясь отыскать взглядом свою ненаглядную упряжь. Слава богиням, нашлась! На спинке кровати висела, родимая! Трясущимися руками он снял сапоги и принялся натягивать и застёгивать на себе тугие кожаные ремни.       Кто как относился к ремням УПМ — Ривай без них себя чувствовал голым. Ну то есть совсем. А предстать перед Эреном в таком виде он не мог. Фантазии фантазиями, а реальность дело совсем другое.       — Капрал! Сэр, вам плохо? Если вы не отзовётесь, я ломаю дверь!       В ужасе Аккерман обернулся на шум и застыл.       Страницы пятой главы взметнулись от сквозняка и закружились по комнате, в которую медленно и по-хозяйски вошёл рядовой Йегер. Он огляделся, окидывая взглядом созданный им беспорядок, выхватил из потока воздуха одну из страниц и, пробежавшись взглядом по строчкам, вперился в разнесчастного Ривая своими невозможно-зелёными глазищами. Аккерман нервно сглотнул и попятился, но Йегер настиг в мгновение ока и опрокинул на левый локоть, как барышню в танце, а сам начал медленно и неотвратимо склоняться над ним…       ...Но не удержал кривыми руками! И с грохотом уронил на пол, а по пути приложил головой о спинку кровати!!!       «Блядская голова! — выругался Аккерман, очнувшись от слишком явственной и живой фантазии. — Это же надо такое придумать!»       — Капрал! Я… — заслышав очередное предупреждение, Аккерман взбеленился.       — Да подожди ты, Йегер, ёб твою мать! Гхрм, — одёрнул он сам себя. — Со мной всё в порядке.       С той стороны двери напряжённо затихли.       Когда он расправился, наконец, с ремнями и снова обулся, взгляд упал на черновики, разложенные на столе. Выглядели они, мягко сказать, подозрительно. Иначе и быть не могло: бумага-то та же самая, что и раньше — хорошего качества, плотная, приятного сливочного оттенка. Крепко обматерив себя, капрал осторожно собрал листки все до единого и убрал в нижний ящик стола, что с секретом. Туда же сложил и письменные принадлежности (была бы возможность, он бы туда и стол запихал, чтобы совсем стало ясно — Аккерман ничего никогда не писал).       Скрыв от посторонних глаз любые подозрительные мелочи и почувствовав себя немного увереннее, он расправил плечи и, приняв скучающий вид, на редкость спокойным голосом произнёс:       — Входи.       Дверь распахнулась, разбудив сквозняк, но почти сразу захлопнулась.       В полном обмундировании Йегер выглядел сумасшедшим красавцем, хотя для Ривая он был таким в любом виде, хоть мешок из-под картошки натяни.       Встав у порога, рядовой отдал честь, ударив в грудь кулаком. Капрала порою пугало то, с какой силой он каждый раз это делает. Казалось, что этот парень волен очередным ударом остановить горячее сердце, бьющееся в крепкой, как сталь, молодецкой груди…       «Так! — одёрнул себя Ривай, с усилием отводя взгляд от этой самой груди. — Пора завязывать с писаниной до обеда», и скомандовал:       — Вольно, рядовой. Докладывай.       — Прости-те… — пацан замялся с каким-то странным выражением на лице, будто его что-то сильно смутило, но почти сразу продолжил, немного сведя к переносице брови и глядя прямо в глаза, — что отвлекаю вас, сэр. Пришёл доложить, что завтра с утра и до самого вечера майор Зоэ меня забирает для экспериментов. И она просила передать, что ваше присутствие не обязательно, так как в этих экспериментах не будет задействовано превращение.       Совпадение реального события и только что написанного им текста Аккермана несколько позабавило, но при этом и раздосадовало. Пусть планов на Йегера он не имел, а всё же почувствовал ненадолго себя всеми брошенным и обманутым. Но показывать нечто подобное было совсем не в его характере.       — Что ж, если очкастая совершит какое-то научное открытие, — произнёс с деланным равнодушием, — пусть напишет мне об этом подробный отчет.       — Это вряд ли, сэр, — простодушно усмехнулся Йегер, затмив улыбкой белый свет. — Но я обязательно передам ей ваше пожелание.       «Пожелание, тц. Какой ты наивный, Йегер, — подумал Ривай, оглаживая всё тем же холодным взглядом стройную фигуру. — Знал бы ты о моих пожеланиях…».       Сглотнув слюну и не подавившись, он посмотрел рядовому в глаза. На мгновение ему показалось, что Эрен смотрел в ответ пытливо, словно бы силился разглядеть содержание его черепной коробки, но стоило взглядам их встретиться, парень смутился и опустил лицо, рассеянно улыбаясь и заметно краснея:       — А почему вы так долго не открывали, сэр?       Аккерман удивлённо приподнял бровь. Он допускал, что Йегер по доброте душевной мог переволноваться или хотя бы просто прийти в замешательство от неожиданной заминки, но утолять его интерес у Ривая не было никакого желания.       — От любопытства кошка сдохла, Йегер.       Вспыхнув до самых ушей, пацан извинился, потупив ясные очи в пол, но не сдвинулся с места, будто было ещё какое-то дело, которое он хотел обсудить, но ужасно смущался.       — Что-то ещё? — не выдержал Аккерман. Находиться с мальчишкой наедине становилось слишком волнительно.       — Если позволите, я бы хотел узнать ваше мнение кое о чём.       — И о чём же?       — Как вы думаете, капрал: из каких соображений один человек может писать о другом любовный роман?       Если бы Ривай умел визжать, он сделал бы как раз это самое и выпрыгнул из окна. И ведь даже в занавеске не запутался бы. Но визжать он не умел, да и дело то было бабское, недостойное сильнейшего воина человечества. Поэтому пришлось отстаивать свою честь со стиснутыми зубами.       — А почему ты считаешь, что у этого человека должны быть какие-то особые соображения? — выговорил он, чувствуя, как начинает от напряжения часто подрагивать ляжка.       Эрен взглянул на него с лукавинкой.       — Это же очевидно, капрал, — его тихий вкрадчивый голос завораживал и размягчал колени, но Аккерман стоял на ногах из последних сил. — Автор выбрал меня не просто так. Он либо завидует мне и хочет дискредитировать в глазах сослуживцев, либо… Либо майор Зоэ права… И этот человек… Этот человек и правда…       Риваю было отрадно, что Эрен так запинается от смущения, ибо он сам смущался не меньше от глупости ситуации, которую захотелось разрешить немедля, одним махом, так же легко, как титана убить.       — А ты не думал, что этот человек мог сделать ставку на твою известность, чтобы заинтересовать как можно больше читателей?       Он заметил, как мальчишка дёрнулся, точно обжёгшись, а в глазах постепенно угасли очаровательные огоньки, но назад пути не было.       — Ты популярная личность, Йегер. Многие тебя знают, кто-то боится, а кто-то верит в тебя не слабее, чем в трёх богинь. На одном твоём имени можно было бы сколотить неплохие деньги.       «И почему эта идея раньше не приходила мне в голову? — рассеянно подумал Ривай. — Ну да чёрт с ней».       — И вы считаете, в этом, возможно, причина? — Эрен задумчиво ковырял заусенец на большом пальце руки. От вида понурой патлатой головы у Ривая заныло под ложечкой, но он был обязан обезопаситься.       — Я считаю, что это и есть причина. Другой быть не может. А то, что плетёт очкастая — просто досужие выдумки.       Йегер едва заметно вздохнул и кивнул в знак согласия, не поднимая бедовой своей головы.       — Но, кажется, ты расстроился? — спросил осторожно Ривай.       — Нет, — он тряхнул головой, словно выбрасывая из неё какие-то мысли, и посмотрел как-то странно, казалось, он еле сдерживался от усмешки, при этом взгляд его был невероятно тёплым и даже нежным, таким, что внутри Аккермана буквально взорвалась канистра с горючим. — Спасибо, что подсказали. Честно говоря, такая версия не приходила мне в голову.       — Что ж, обращайся. Найдётся ещё достаточно вещей, в которых ты ничего не понимаешь, а я всегда готов помочь тебе советом и разъяснить, что к чему.       «Шина-Мария-Роза, ну что я несу?» — взмолился он, медленно пламенея.       — Спасибо, капрал, — и кулак с той же силой ударился в грудь. — Разрешите идти?       — Свободен, — ответил Ривай, с замиранием сердца наблюдая, как рядовой разворачивается к двери и берётся за ручку.       — Капрал, — неожиданно тихо сказал Эрен, так, что Ривай сперва решил — показалось, — у вас всё жабо в чернилах, — и, хохотнув, пацан шустро убрался из комнаты.       Аккерман рассеянно перевёл взгляд с закрытой двери на себя, а потом, сделав шаг в сторону, посмотрелся в зеркало на стене.       Почему, почему, НУ ПОЧЕМУ он не сделал этого раньше?! Не только жабо, весь подбородок его был заляпан, будто какой-то паскудник кончил ему чернилами на лицо. И это была катастрофа.       Ривай покраснел от стыда и опустил лицо разом в обе ладони.       — Блядь, — простонал он придушено, когда за окном раздался весёлый гонг, зазывающий всех на обед.

***

      К обеду Аккерман так и не вышел. Забот было и без того полно: уборка, бумажная канитель. Но основной причиной его отсутствия оставался всё тот же мерзотный липкий стыд, что он испытал по вине рядового Йегера несколькими часами ранее, и не желающие оттираться с лица чернильные пятна. По этой причине Ривай до самого вечера проходил в платке, изображая кипучую деятельность и заставляя всех ему помогать.       Но на самом деле больше всего он боялся, что Йегер шепнёт кому-то из близких друзей о весёлом своём приключении, и позорная новость стремительно распространится по неизбалованному анекдотами о капрале штабу. Умом Ривай понимал, что мальчишка такого не сделает. Слишком он добр, почтителен и великодушен. Но всё равно сердце билось, как у зайчонка, стоило только услышать смешок у себя за спиной. А чёртовы дети, казалось, смеялись, не прекращая, и к вечеру Аккерман весь извёлся от подозрений.       К счастью, за ужином на его уже чистую физиономию никто внимания не обратил. Всё смотрели в свои тарелки и интенсивно жевали после изматывающих уборок и тренировок. Но стоило сердцу Ривая угомониться, как взгляд упал на пустое место рядом с Микасой. Ривай приуныл. Даже пропал разыгравшийся аппетит. От скуки он принялся шаркать ложкой по дну тарелки, гоняя похлёбку туда-сюда.       — Может, поделишься порцией в пользу оголодавших? — вдруг раздалось над ухом. Аккерман оторвал от тарелки рассеянный взгляд и уставился на возбуждённо глядящую Ханджи. Вид у неё был такой, будто Сони и Бин воскресли и совокупились, а майор при этом лично стояла со свечкой.       — Что это у тебя с лицом? — спросил он, не обращая внимания на крайне голодный взгляд, сопровождавший каждое движение его ложки. Ривай покружил по часовой стрелке, потом против — Ханджи следила не отрываясь, это казалось забавным.       — У меня сегодня выдалась свободная минутка, и я забрала Эрена для эксперимента немного пораньше, чем ожидалось, — тараторила она, не сводя взгляда с чужой похлёбки. — Эксперимент был совсем небольшим, но оказался очень удачным. — На этом месте глаза её очень маньячно сверкнули за стёклами очков. — Правда, Эрен немножечко пострадал…       Еле сдержав разъярённый вопль о том, как посмела очкастая калечить без разрешения Ривая его подопечного, он сжал в руке ложку так, что несчастная, крякнув, погнулась.       — Ой, — Ханджи, видимо, ярко себе представила на её месте любую свою часть тела и невольно слегка отодвинулась.       — Я так понимаю, «слегка пострадавший» находится в лазарете? — проговорил Аккерман ровно ничего не выражающим тоном.       — Хы-хы, угадал. Может, всё-таки поделишься едой, если сам не будешь? У меня от всех этих экспериментов страшный жор начинается.       Но Ривай, ничего не ответив, принялся методично класть себе в рот похлёбку и глотать, почти не разжёвывая, пока не осталась последняя капля, которую он промокнул куском хлеба и отправил следом за только что съеденным ужином. Всё это время Ханджи следила за ним с немым восхищением и завистью и очнулась только, когда погнутая ложка тихо легла на стол рядом с почти идеально чистой тарелкой.       — Ты можешь его навестить, — промолвила женщина невпопад.       Аккерман в тот момент вставал, шумно отодвигая деревянный стул разгибающимися ногами, и пропустил бы её фразу мимо ушей, если бы сам не думал о том же самом.       — С какой стати? До завтрашнего вечера он весь твой, вот и носись с ним сама, — и, оправив форменную куртку, удалился из столовой.

***

      Это была дурная идея, паршивая. Он, должно быть, перебудил весь замок, грохоча сапогами, хоть и крался чуть ли не на цыпочках. Но когда он добрался до нужной двери, отступать уже не было смысла. Ривай подкрутил фитиль масляной лампы, чтобы сделать огонь потише, и отворил дверь больничной палаты.       Коек здесь было шесть, но пустовали все, кроме одной — слева у окна, где спиной к нему лежал с головой завёрнутый в одеяло мальчишка.       Из приоткрытого окна тянуло дурманящей свежестью; воздух пах скошенным сеном, остывшим днём и вечерней росой. Ривай прикрыл дверь, чтобы не вызывать малейшего сквозняка и не будить пострадавшего. Он хотел лишь взглянуть, убедиться своими глазами, что с ним всё в порядке, и тихо уйти незамеченным, чтобы не объяснять, за каким ему хреном понадобилось шарахаться по ночам в больничном крыле. Он для этого даже лампу у двери оставил — лунного света хватало вполне — и, потихоньку подойдя к изножью кровати, впился голодным взглядом в плечо, за которым лицо было скрыто полностью.       Бедный его несчастный герой. Глупый, наивный, неопытный юноша, отдавший всего себя во служение человечеству. С каким рвением он каждый раз принимался за выполнение глупых заданий, выдуманных очкастой, только бы стать полезным, только бы не прослыть пустышкой. И Ривай восхищался его упорству, стойкости, его удивительной способности находить в себе каждый раз силы для восстановления, выживать несмотря ни на что…       Но как раз в тот момент, когда он подумал об этом, Ривай заметил, что предмет воздыханий его совсем не шевелится, даже не дышит. Напрасно мужчина всматривался в силуэт, ни малейшего движения под одеялом не чувствовалось, ни вздоха не раздавалось.       — Йегер, — позвал он дрогнувшим голосом, слегка подавшись вперёд, — только не говори, что ты сдох, — и тут же почувствовал, как чья-то ладонь, казавшаяся горячей даже сквозь два слоя одежды, легла ему на плечо, а голос, знакомый до обморока, почти прошептал:       — Хорошо, не скажу.       Такого обмана Ривай не мог простить. Не подавая ни малейшего признака паники, он подобрался, став как натянутая струна, схватил наглеца за запястье и дёрнул вниз руку, одновременно сделав подсечку. Йегер упал к ногам как подкошенный, лишь чудом не расквасив нос о спинку кровати.       — Разорви тебя титан! Какого хера ты творишь?! — возмутился Ривай, сам разрываемый на миллион частей противоречивыми эмоциями. Он злился на то, что щенок умудрился его одурачить, на то, что не спит, когда ему полагается спать, но и трепет его обуял от вида широченной дурацкой улыбки и озорно переливающихся драгоценными изумрудами глаз.       На мгновения показалось, что Эрен ему улыбается так от радости, но Ривай изгнал эту мысль с позором, уверяя себя, что всё дело в ударе о пол.       — Я просто услышал, что кто-то идёт, и решил спрятаться. В прошлый раз мне Кирштайн всё лицо углём обкрошил, я потом еле бельё отстирал. Я же не думал, что это вы, — пожал он плечами, даже не порываясь встать, будто полировать собой пол ему было уже не впервой.       — Судя по тому, что ты ещё не спишь, ты вообще ни о чём не думаешь, — проворчал Аккерман, имея в виду предстоящий ранний подъём и новые испытания Ханджи, но Йегер как всегда всё понял по-своему:       — Я-то как раз слишком много думаю, капрал, и именно это мне не даёт уснуть.       — Небось о глупостях всяких, — презрительно фыркнул Ривай. Его раздражала та дерзость, с которой пацан ему отвечал. В темноте Йегер был куда более наглым, чем при свете дня, и сердце Ривая билось в три раза быстрее, не то от злости, не то от желания кинуться на него, и гори оно всё синим пламенем.       — Вы совершенно правы, капрал. Именно о них.       Его глаза почти сияли, впитав в себя лунный свет, Ривай смотрел и не мог оторваться.       — И кстати, могу я узнать, почему вы ещё не в постели?       Вот это вопрос был совсем некстати. Тем более услышать от Йегера слово «постель» для воспалённого риваева разума оказалось слишком большим испытанием.       Схватить бы щенка за ногу да швырнуть на больничную койку, а то и в комнату оттащить прямо так, волоча за собою по полу, чтобы своей наглой мордой собрал все ступеньки, всё равно потом ни синяка, ни ссадины не останется. Но как это было бы непедагогично! Поганое отродье!       — Дел было много. Мимо проходил, решил заглянуть, проверить насколько сильно очкастая тебя покалечила, — почти прорычал он, злясь на себя.       — Так ваш кабинет в другом крыле, — насторожился пацан.       — Йегер-р-р-р, — угрожающе прошипел Аккерман. — Немедленного прекрати, а не то огребёшь по полной!       — Как скажете, сэр, — стушевался тот. — Просто мне показалось…       — Спать надо больше, тогда и казаться не будет разное.       Разговаривать далее было не о чем, к тому же это грозило очередными оплошностями, поэтому, отпустив руку Йегера (какого хрена он вообще её столько держал?!), капрал отступил в тень, но совсем уйти помешал шалый взгляд зеленющих глаз.       — Отскребай от пола свой зад и тащи его на кровать, нечего на полу валяться, — заявил он вполне себе категорично, стараясь не приближаться, как бы его ни тянуло к двум зачарованным светлякам.       — У меня регенерация полным ходом, капрал, всё тело так и горит, а пол до того приятно холодный, — ответил ему паршивец с еле заметным вздохом.       Аккерман нервно скрипнул зубами. Вот же отродье паскудное!       — Если из-за твоих валяний на полу эксперименты Ханджи отложатся, я лично сниму с тебя шкуру. Ты этого хочешь?       — Никак нет, капрал, сэр, — Йегер неловко вскочил, поправил пижаму и слегка прикоснулся к груди кулаком. Видно, она пострадала тоже. — А вы не могли бы… немного побыть со мной?       — Зачем? — от неожиданности дёрнулся Аккерман.       — Стыдно признаться, но я отвратительно засыпаю, когда остаюсь один, могу ворочаться до утра. А завтра эксперимент.       Ривай покачал головой, тяжело вздыхая о тщетности бытия. Угораздило же его, идиота такого, влюбиться в молокососа, который уснуть не может без сказочки.       — Ложись, — скомандовал он, — но чтобы глаз не открывал.       — Как скажите, сэр, — улыбнулся мальчишка. — Правда, я и так не собирался спать с открытыми глазами.       — С открытым ртом тоже спать не будешь, — отрезал Ривай, глядя на то, как пацан устраивается в кровати.       Всего на одну секунду поймал он себя на том, что хотел бы оказаться с ним под одеялом, прижаться к желанному жаркому телу, чтобы выбить из своего навязчивый непроходящий озноб, а после расплавиться от тепла неторопливых ласк и открыться, впуская в себя горячие пальцы…       Разряд, пробежавший от копчика вверх по спине, слегка отрезвил. И о чём он только думает? Йегер — мальчишка. Наверняка ещё девственник, он не способен принять Ривая с его беспокойными чувствами и желаниями, он просто их не поймёт. И даже думать на эту тему не стоило. Хотя невозможно хотелось.       — Присядьте, капрал, — пригласил его Эрен, явно указывая на свою кровать.       Но от греха подальше Аккерман решил не приближаться к заветной постели и опустился на правую у окна койку. Отсюда вид из окна открывался отличный. Свет разливался по небу, звёзды мерцали на иссиня-чёрном его полотне. Ривай долго всматривался в него, и казалось ему, что вокруг всё становится небом, расшитым яркими звёздами.       — Когда я был маленький, — заговорил неожиданно Эрен, тихо, приятно, лаская слух бархатистым голосом, — мама всегда говорила, что ночью небо такое тёмное от того, что на него набрасывают огромное покрывало, а чтобы оно держалось, вбивают блестящие гвоздики. Можно было бы и чёрные, но их тогда не нашли бы поутру, и в мире навсегда воцарилась бы тьма.       Ривай воспрянул духом. Ну конечно же! Вот оно! Воспоминание о матери — вот что должно быть в конце его новой главы! И тогда все поймут, что его персонаж не какой-то беспринципный волокита, а человек серьёзный, вдумчивый. Всё, что Риваю было необходимо в этот момент: расспросить мальчишку о том, о сём и дело можно было считать решённым. О последствиях Аккерман в тот момент беспокоился меньше всего.       — Часто о ней вспоминаешь?       — Не забываю ни на минуту, — прошептал мальчишка и сел на кровати. — И то, что она отдала свою жизнь, защитив нас, даёт мне такой заряд злости, что я готов на любого из этих уродов броситься и разорвать на части, будь то трёх-, шестиметровый или Колосс. — Он посмотрел на перебинтованные ладони и сжал их в крепкие кулаки. — Но я не могу бросаться на каждого. Я должен уметь выживать для того, чтобы снова и снова люди могли рассчитывать на меня, чтобы мои друзья продолжали бороться за нашу свободу. И когда я в очередной раз сталкиваюсь в неравном бою с противником, думаю об Армине.       Ривай возмутился было на это, но лишь про себя, вслух ни звука не проронил, продолжая вслушиваться в будоражащий чувства шепот.       — Он так много сделал, а сделает ещё больше, уверен, но из-за этого, из-за того, что всего себя отдаёт службе, сумеет ли он исполнить свою мечту? Я этого не знаю. Но почему-то уверен, её исполнение зависит и от меня. И я должен всё делать правильно, чтобы она исполнилась. А ещё я думаю о Микасе. Если со мною что-то случится, она потеряет волю к победе. Вы не подумайте, я не хвалюсь, но я единственный близкий, кто у неё остался. Если меня не станет, ей больше не за что будет бороться. А свобода ей никогда не была настолько же важна, как мне. Тому, кто свободен от страха, больше не требуется никакой свободы. Наверное, — вдруг спохватился он, — я надоел вам своей болтовнёй.       — Нет, вовсе нет, — честно ответил Ривай. — Мне интересно. О ком ты ещё вспоминаешь?       Эрен ему улыбнулся, но это была вымученная улыбка. И в глазах его не было слёз лишь потому, что они испарялись.       — Об отце, — Эрен вздохнул. — Хоть он пропал, я верю, что он где-то рядом. Чувствую, можно сказать. Пусть он сделал меня таким, я всё равно его буду любить, потому что он мой отец. Этого факта ничто не изменит.       Совершенно не к месту Ривай вдруг вспомнил о Кенни. Он понимал эти чувства Эрена даже больше, чем ему того хотелось бы.       Не отдавая себе отчёта в действиях, он встал с кровати и подошёл к той, на которой сидел мальчишка. Эрен смотрел теперь снизу вверх широкими удивительными глазищами и больше напоминал перепуганного зверька, чем наглеющего паршивца, ещё недавно так дерзко с ним говорившего и предлагающего «присесть» к нему на постель.       Выдержав с полминуты, вдоволь насытившись явным смятением, Ривай осторожно сел, оказавшись так близко, что у самого в зобу дыханье спёрло. Йегер же мало того, что поджал ноги, закрывшись коленками, ещё и губу закусил. Ривай чуть не взвыл от его смущённого вида.       «Главное — текст не забыть, — напомнил себе самому. — И не трогать руками, даже из любопытства».       Но, как назло, любопытно стало до такой степени, что он тут же забыл о данном себе обещании и прикоснулся к запястью рядового. И тут же отдёрнул руку.       — Богини, ты горячий, как утюг, — произнёс капрал с несвойственным ему придыханием.       «Блядь, Аккерман, ты только всё портишь! Встань и уйди!» — приказал он себе, но зад словно прилип к койке.       — Всегда так с тобой?       Эрен активно закивал и выдавил из себя глухое «угу».       — Удивительно.       Как бы ему хотелось, чтобы одним из тех, о ком думал Эрен во время битвы, был он — Ривай. Но мальчишка об этом даже не заикнулся, да и теперь не особенно было похоже, что чувства капрала взаимны. С другой стороны, разве это причина для огорчения? Нет, вовсе нет. Риваю никто не мешал продолжать вздыхать по глупому рядовому и строчить свои весёленькие почеркушки. Возможно, пройдёт пара лет и что-то изменится в этой лохматой башке, но даже если и нет — это совсем не повод её ломать.       Ривай поднял руку и потрепал его по волосам.       — Заруби себе на носу, Йегер, что бы с тобой ни случилось, с кем или с чем бы ты ни сражался, я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе и прикрыть твою спину. Можешь всегда на меня рассчитывать, рядовой.       — С-спасибо, к-капрал, — Эрен выглядел явно очень смущённым, не понятно только — почему. Но Ривай пожалел о ясном дне, он бы с удовольствием ещё раз полюбовался до ушей красной физиономией.       — Так, — хлопнул себя по коленке он, — что-то я с тобой засиделся, пора и честь знать. А ты, — он вновь обратился к мальчишке с лёгкой усмешкой, — ни о чём не думай и не переживай понапрасну. Хорошо?       — Да, сэр, — кивнул Эрен вновь, — хорошо.       Ривай встал с кровати, хотя ему ужасно этого не хотелось, и бодро скомандовал.       — А теперь ложись, накрывайся и спи как убитый, ясно тебе?       — Да, сэр.       — Ну и отлично, — пользуясь тем, что Эрен его против света не мог разглядеть, Ривай улыбнулся ему напоследок и медленно зашагал к двери. Он чувствовал взгляд беспокойных глаз, направленный в свою спину, но обернулся лишь у двери, когда поднял с пола давно погасшую лампу.       — Спокойной ночи, Йегер.       — С-спокойной ночи, капрал, — услышал он вслед и закрыл за собой дверь.       Обратный путь занял ой как мало времени за размышлениями о мальчишке и его словах. Они не давали покоя. Потухшее поутру вдохновение вновь разгоралось с немыслимой быстротой. Слова подбирались сами. Ривай их складывал в предложения, будто узлы завязывал на верёвке — один за другим, один за другим. До двери почти уже мчался бегом, чтобы не растерять по пути драгоценные сети, призванные ловить восхищённые взгляды и разум читателей.       В комнате он первым делом запер дверь на засов, сбросил куртку, залез в нижний ящик стола, что с секретом, достал из него всё необходимое, вместе с блюдцем и жалким огарком свечи, которого, впрочем, ему должно было хватить для написания окончания новой части. Спичек тоже осталось немного, но огонь на коротеньком фитиле прижился с первого раза, и, примостив огарок в уже готовую лунку из воска, Ривай смочил в чернильнице перо и принялся за работу.       Он спускался по лестнице. В замке давно все спали. Выйдя к галерее, он задержался у одного из окон и посмотрел на небо. Бездонное, тёмное, точно накрытое покрывалом.        — А покрывало держится на блестящих гвоздиках, — повторил он вслух слова матери.       В детстве он верил во множество сказок, рассказанных ею. Но Эрен взрослел, и сказки, взрослели вместе с ним. А потом и сказками быть перестали. Осталась только жестокая реальность, в которой выжить в очередном походе считалось за счастье. До сих пор ему это удавалось. Но повезёт ли в следующий раз, он не знал.       Эрен привык полагаться на собственную смелость и ловкость, и на свои кулаки. На что, в конечном итоге, и стоило полагаться настоящему воину, особенно если он Надежда Всего Человечества. Но больше всего его согревала мысль о том, что он не один. Что рядом с ним плечом к плечу сражаются с неприятелем его близкие и друзья. А главное — человек, которому он отдал своё пылкое, неугомонное сердце.       Ривай поставил перо в подставку, встал, походил по комнате. Он приоткрыл окно, освежился прохладным ночным ветерком и вернулся на место.       Перечитал написанное.       Заменил свечу и пробежался взглядом по всей главе от начала и до конца, на котором едва не пустил слезу, вспоминая слова мальчишки. А когда оторвался от текста, уже занимался рассвет. Небо набухало облаками такими же розовыми, как воспалённые от недосыпа глаза Ривая, но это была ерунда.       Важней для него было то, что впервые за три недели он почувствовал уже знакомое удовлетворение, закончив главу, написав её именно так, как хотел. Потому что какие бы эпитеты в адрес своей работы он ни получал, самым пристрастным критиком их был сам автор. И когда ему действительно нравился результат, он не переживал за успех. Если только совсем немного. Но, как бы там ни было, он это выяснит завтра. А сейчас самое время было ложиться спать.       Стянув с себя вещи, он побросал их на стул и задул свечу.       Постель была безобразно холодной, и Ривай в который раз пожалел, что рядом с ним нет живого обогревателя — Йегера. От воспоминаний о том, как мальчишка смущался его, поджимая ноги под одеялом, кусая губы, и бубнил в ответ что-то нечленораздельное, у Аккермана потяжелело в паху. Он даже подумал, не передёрнуть ли перед сном, но понял, что раньше отключится, чем финиширует, чего он совсем не любил.       Перевернувшись на живот и обняв подушку, капрал сладко вздохнул. Его посетила гениальная идея, куда подбросить очередную главу. В груди застрекотало знакомое предвкушение, как запертый в банке кузнечик.       — Ну, держись, Йегер, — шепнул он довольно и смежил веки, улыбаясь во сне растаявшим сумеркам.