Tongue tied

Куроо Тетсуро был влюблен в Козуме Кенму в течение шести лет и больше. Или, лучше сказать, он знает, что влюблен в Козуме Кенму в течение шести лет и больше. Возможно, он чувствовал это почти всю свою жизнь. Кенма не тот человек, которого легко прочесть, но Куроо знает его достаточно хорошо, чтобы с этим справляться. Их дружба важна ему больше всего; он никогда не сделает чего-либо, что может поставить ее под угрозу или заставит Кенму чувствовать себя неудобно. Так что, в тот самый день, когда Куроо осознал свои чувства, он принял решение хранить их в секрете. С Кенмой он подружился благодаря спокойной решимости и терпению, но романтических отношений достаточно для того, чтобы все пошло наперекосяк, или чтобы спугнуть, или же абсолютно изменить все между ними. Так что Куроо любит его; он любит Кенму настолько, что готов изменить целую вселенную, если тот этого хочет, но больше всего Куроо желает, чтобы Кенма был счастлив. А Кенма, как он думает, счастлив при нынешнем положении вещей, так что Куроо не будет показывать свои чувства, даже если они разрушают его изнутри. Куроо не рассказывает об этом людям, но каким-то образом они все понимают. Акааши Кейджи осознает это спустя всего лишь неделю наблюдения за ними, и Бокуто Котаро узнает, потому что Акааши ему рассказывает. Когда Куроо встречается со старыми друзьями из прошлой школы, и они переходят на тему Кенмы, Куроо слегка хмурится на все: «что, вы все еще не вместе?» «тогда я еще не чувствовал себя иначе рядом с ним…» «правильно, Куроо. Правильно».  — Ты немного туп для умного человека.  — Что бы это могло значить? Когда Ойкава становится его другом и Куроо замечает за ним склонность к чтению людей, он знает, что это всего лишь вопрос времени, когда он познакомится с Кенмой. Ойкава ведет себя достаточно хорошо при их первой встрече. Куроо может сказать, что он уже раздражает Кенму, но Ойкава действительно ведет себя отлично. Он сводит поддразнивание к минимуму, и флирт утихает спустя два часа (по-видимому, столько времени ему и понадобилось, чтобы все понять). Они обедают, и Кенма уходит первым, чтобы закончить с некоторыми поручениями, так что за столом сидят только Куроо и Ойкава. Ойкава улыбается и поднимает свой напиток. — Так Тетсу-чан влюблен в Кен-чана. «Кен-чан» это его первая кличка; как только они с Кенмой становятся друзьями, более привычное «Пуддинг-чан» даруется взамен. Куроо даже не пытается это оспорить, выдавливает из себя усталую улыбку, поднимает напиток. — Настолько очевидно? — Настолько очевидно. Когда позже Куроо спрашивает его, как он узнал, Ойкава выдает раздражающе-легкий, звонкий смех.  — Все. То, как Тетсу-чан смотрит на него, то, как Тетсу-чан говорит с ним, то, как Тетсу-чан говорит о нем. Все, что ты делаешь, делает это очевидным для всех, за исключением самого Пуддинг-чана. — Что ж, — ответил Куроо, — до тех пор, пока он не знает, все в порядке. — Звучит болезненно, Тетсу-чан. — Ты и не представляешь, насколько. Так что Куроо знает, зачем ему нужен утешительный секс. Он точно нуждается в отвлечении от вечного, накрывающего-с-головой факта, что он безумно влюблен в своего лучшего друга, который, в свою очередь, не просто не подозревает об этом, но и, скорее всего, не чувствует того же. Это немного убивает Куроо (читаете: сильно) изнутри, но он не будет рисковать дружбой. Ему хорошо и в нынешнем состоянии. Он умирает, но все в порядке. Но он не может сказать, что понимает, почему Ойкаве нужно это.  — Напомни мне, — говорит Куроо, когда чувствует, как прогибается матрац, потому что Ойкава проснулся — зачем тебе нужен утешительный секс. Под влиянием момента это казалось хорошей идеей, безусловно, чувствовалось хорошей идеей. Губы Ойкавы с жаром прижимались к его телу, ногти пробегали по его коже, и их тела соприкасались. Ухмылка Ойкавы захватывала, и Куроо не мог сказать, что она была плохой по каким-либо стандартам. Но, возможно, проблема была в том, что она была очень, очень хорошей. Потому что сейчас он захочет сделать это снова; это хорошо, и еще на час и на следующую ночь он действительно не будет думать о своей крышесносной любви к Кенме. Но тут как с алкоголем: сейчас ему хорошо. Но потом настанет утро, и он проснется с обнаженным Ойкавой Тоору, подумает об одетом Иваизуми и о том, какой же он отвратительный друг. Они друзья; не близкие, как с Ойкавой, но они хорошие друзья. И не то чтобы Иваизуми его о чем-то просил, да и они с Ойкавой просто друзья, но когда Куроо пытается представить, как бы он себя чувствовал, если бы на их месте были Иваизуми и Кенма, он готов подставить Иваизуми стул и направить дуло пистолета себе в затылок. Чувствуя себя ужасно от мыслей об Иваизуми, Куроо начинает думать об Ойкаве, потому что этот утешительный секс оставляет плохой привкус во рту; и ему интересно, то же ли самое чувствует и Ойкава, так как Куроо осознает, что у него нет ни малейшего понятия, от чего тот пытается отвлечься. — Мм… Тетсу-чан, слишком рано… — Уже восемь. — Вот видишь, Тетсу-чан, для большинства людей это — рано. Ойкава плюхается на живот, заставляя всю кровать сотрястись, и Куроо протягивает к нему руку. Его ладонь встречает обнаженную кожу, и он задерживается на какой-то момент перед тем, как перестать выводить на ней пальцем круги и повернуться, чтобы посмотреть, боится ли Ойкава щекотки. Боится — он тихонько посмеивается, пока, в конце концов, Куроо не прекращает. От внезапной пустоты Ойкава только тихо поскуливает, но вскоре они оба затихают, возвращаясь к тишине. Утро может быть неловким или нормальным, и, кажется, будто они только на пороге решения. Ойкава обнимает подушку, прижимаясь к ней щекой, и отводит взгляд от Куроо. Когда он просыпается, его встречает приятная туманность одновременно грядущего дня и прошедшего. Когда его разум проясняется и он вспоминает, что находится в постели с Куроо, он не может не нахмуриться. Вчерашняя ночь не была плохой: это, безусловно, не было проблемой. В то время как Ойкава может быть чересчур кокетливым, он способен сконцентрироваться на чем-то таком в процессе. Но даже когда он остро осознавал, что это горячее дыхание Куроо опаляло его кожу, руки Куроо трогали его, он слышал голос Куроо, сознание Ойкавы продолжало возвращаться к Иваизуми. Он ничего не мог с этим поделать; он не произносит неправильное имя, но Иваизуми просто так не оставит его в покое. Ойкава думает о том, как, должно быть, Иваизуми себя чувствует, вспоминает его выражение лица. Это все делает концентрацию на одном Куроо невозможно трудной, однако если это кого-то утешит, то около девяноста процентов времени Ойкава полностью поглощен Куроо. Девяносто процентов — это достаточно хорошо, так ведь? Где-то в комнате тикают часы, и Ойкава бурчит об этом, слышит, как они затихают после характерного щелчка пластиковой кнопки. — Спасибо тебе, Тетсу-чан, — бормочет он. — Мхм. Ойкава все еще пялится на стену. На самом деле, он смотрит на нее так долго, что забывает моргать. Его глаза начинают слезиться, поэтому он их закрывает. Он издает прерывистый вздох; все неделя казалась какой-то нереалистичной, он хотел бы отмотать время назад и остановить Иваизуми, желавшего признаться. Им по двадцать четыре года, он хочет спросить, почему сейчас? Они были друзьями с подгузников. Что изменилось сейчас? Почему Иваизуми посчитал, что это было подходящим временем? Почему? Но когда он снова открывает глаза, он по-прежнему лежит обнаженным в кровати Куроо с подушкой, прижатой к щеке, из-за чего становится несколько сложно дышать. Он проигнорировал вопрос Куроо, но Куроо не из тех людей, которые оставляют что-то без причины. Так что, когда Куроо пробует снова, Ойкава не удивлен.  — Это из-за того, что Иваизуми признался? Ойкава вздыхает и закрывает глаза, меняет положение тела на более удобное. — …Да. — Ах. Ойкава хмыкает. Квартира Куроо находится в районе потише, чем его, так что ему нравится, что когда никто не говорит, он не слышит шум машин или пьяниц, добирающихся до дома. Спокойно. Легко. Ойкава хочет, чтобы все было спокойно и легко. Он снова забывает моргнуть, в результате чего хмурится. Ойкава сегодня не слишком хорош в качестве человека. Его глаза закрываются, и он считает до десяти перед тем, как снова их открыть, напоминая себе о необходимости моргать. — Тетсу-чан, — наконец-то выдает он, — ты когда-нибудь признаешься Пуддинг-чану в чувствах?  — Предположительно, нет, — легко отвечает Куроо.  — Почему нет? — Не хочу, чтобы он чувствовал себя неудобно. Ойкава издает драматичный вздох. Он начинает просыпаться; последние следы сна исчезают, и его сознание медленно проясняется, начинает осознавать все, что происходит вокруг. Он особенно хорошо осведомлен о легкой чувствительности во всем теле, понимает, что наслаждается ею, нарочно хочет усилить ее. Но еще до того, как он успевает что-то сказать, Куроо прерывает его.  — Эй, не будь таким засранцем на этот счет. Иваизуми признался. И? дальше что? Вещи изменятся только в том случае, если ты этого захочешь. Глаза Ойкавы сузились, но он ничего не ответил. Куроо прав, к несчастью, но ему по-прежнему не нравится эта ситуация. — …Они изменятся. Что, если ты скажешь Пуддинг-чану? Ты говоришь мне, что ничего не изменится? Не этого ли ты и боишься? — Изменения и неудобства — это две разные вещи. Все может казаться непривычным и странным в течение нескольких дней, да, — отвечает Куроо, — но все будет в порядке. Потому что мы являемся друзьями уже около двух десятилетий. Наша дружба не прекратится из-за чего-то такого. Иваизуми проявил смелость, решившись на этот поступок. Меньшее, что ты можешь сделать, — это не сбежать. — Я не сбегаю, — возражает Ойкава до того, как понимает, что, по сути, он сбежал, решив провести неделю в другом месте. Он тяжело вздыхает, поднимается, опираясь на локти. Поворачивает лицо к Куроо, наклоняет голову, ухмыляется и приподнимает бровь. Куроо принимает приглашение; он наклоняется к нему и целомудренно целует. — Ты спишь как гусеница.  — Это потому что мне становится холодно! — возражает Ойкава. — А ты всегда говорил, что являешься горячим парнем. — Так и есть. — Но тебе по-прежнему нужны одеяла? Воу, ты нуждаешься в большей помощи, чем я думал. Чувствуя толчок Ойкавы, Куроо смеется слишком громко, и раздается стук в дверь. Они оба вздрагивают и безмолвно начинают смотреть на нее, размышляя, откроется ли. К их облегчению, она остается закрытой, но они оба слышат приглушенный голос.  — Куро. Смейся тише. Ойкава бросает взгляд на Куроо с целью оценить его реакцию. Он может увидеть очевидную панику, но она задерживается только на мгновение, затем он расслабляется.  — О, ты вернулся? — спрашивает Куроо, усаживаясь, и Ойкава не может не ухмыльнуться. Он ложится обратно, подпирая голову рукой, и наблюдает за утренним представлением. Также он не против того, чтобы Куроо Тетсуро был первой вещью, которую он видит утром. Светлая кожа, исполосанная царапинами и отметинами. — Подожди, ты был здесь прошлой ночью? Дерьмо, прости — — Нет, я вернулся этим утром. Поезд приехал раньше. Ойкава-сан с тобой, не так ли? — Доброе утречко, Пуддинг-чан! — выкрикивает Ойкава, и Куроо пихает его в плечо. — Утро. В любом случае, я собираюсь перекусить. Если вы все-таки решите выйти, то наденьте что-нибудь. — Точно. Подожди, — добавляет он быстро, и позабавленный Ойкава поднимает бровь, потому что это один из тех редких моментов, когда Куроо Тетсуро показывает себя немного растерянным. — Откуда ты узнал — — Больше никто не носит обувь такого цвета. И наступает очередь Куроо ухмыляться, пока Ойкава выкрикивает «бирюзовый — мой цвет» прямо в тот момент, когда входная дверь захлопывается. Куроо тихо посмеивается, а Ойкава чувствует себя смутно оскорбленным и многозначительно смотрит на него в ответ. — Смешно, Тетсу-чан. Хорошо, что Пуддинг-чан не знает причину, по которой я нахожусь в твоей постели, да? Куроо перестает смеяться.

***

— О, Кенма. Привет. Иваизуми знакомится с Кенмой по той же причине, по которой Куроо приходится познакомиться с ним. Друзья детства встречают новых друзей. Так это и работает. Наверное. Иваизуми рад оттого, что Кенма не похож на Ойкаву или Куроо. Кенма кажется ему нормальным, и на этой почве им и удается сблизиться, постоянно причитая о своих более общительных, гиперактивных друзьях во время сборов вчетвером. Кенма как глоток свежего воздуха. Не то чтобы Иваизуми не нравился Ойкава или Куроо (за исключением настоящего времени), но нормальность Кенмы является приятной сменой обстановки. Он тот человек, которому Иваизуми позвонит, если захочет спокойно провести день. Или, он тот человек, с которым Иваизуми поговорит, когда расстроен, потому что, несмотря на его близость с Ойкавой, временами он заходит со своими шутками слишком далеко, в результате чего только портит настроение еще больше. Тем не менее, Иваизуми не видел Кенму уже какое-то время. С тех пор, как начались занятия, он был занят, и Кенма вроде как исключение: он не учится с ними тремя. В отличие от них, он уже вошел во взрослый мир, работая и внося вклад в жизнь общества. У Иваизуми нет абсолютно ничего против Кенмы, но его присутствие напоминает о Куроо, из-за чего он роняет свой кофе, что Кенма и отмечает. — Ой. Прости.  — Не нужно извиняться передо мной. — Ой. Прости. — … Ты сказал то же самое. Иваизуми моргает, открывает рот, но осознает, что это будет его третье извинение. Кенма слегка улыбается. — Кажется, этот кофе тебе действительно был нужен. — Ага…ага… занятия были напряжными, — бормочет он и выдает усталую улыбку. — Как ты поживаешь? — Уезжал домой ненадолго, а потом по работе, — следует ответ, и он пожимает плечами. — Вернулся сегодня. Вышел купить завтрак. Хочешь к нам присоединиться? Иваизуми предполагает, что под «нам» имеется ввиду он и Куроо, и качает головой из стороны в сторону. Кенма моргает. — Ты уверен? Ойкава тоже с нами. Иваизуми не осознает, что перестал дышать и с силой сжал стаканчик, пока горячая жидкость не попадает ему на руку. Выругавшись, он ослабил хватку, а Кенма наблюдал за его исправлением положения стаканчика в руке. Он тепло улыбается, молчаливо подавая ему салфетку. — Судя по такой реакции, можно сделать вывод, что ты знаешь о них. — Ага, — бормочет он и прочищает горло. Кенма наблюдает за тем, как он убирает беспорядок. Кенма наблюдательный; Иваизуми это известно, так что нет никаких сомнений в том, что он уже знает о его чувствах. Обычно, если Иваизуми узнает, что Ойкава торчит у них, то он разозлится и придет, оттащит его обратно домой, скажет перестать навязываться и ко всем липнуть. Но сегодня все иначе, а Кенма не глуп, так что Иваизуми знает, что Кенма понял. В этом плане они с Ойкавой похожи. — Хочешь поесть со мной? — спрашивает он после наступившей тишины, и Иваизуми поднимает взгляд. — Тебе не нужно идти никуда со мной. Мы можем поесть здесь. Иваизуми колеблется при принятии решения, но взгляд Кенмы, направленный на него, заставляет кивнуть. Он слегка улыбается, и они направляются в маленькое кафе, о котором Ойкава всегда трещит без умолку. Иваизуми даже не нужно заглядывать в меню: он знает, что будет. Он был здесь достаточное количество раз с Ойкавой, чтобы они успели попробовать все содержимое меню, а сегодня один из тех дней, когда ему нужна утешительная еда. Вся неделя, по сути, была одной из тех. Официантка подходит, принимает заказ, широко улыбается и суетливо уходит. Иваизуми вздыхает и откидывается на спинку стула. Он может почувствовать взгляд Кенмы, наблюдающего за ним во время питья, и, в конце концов, переводит усталый взгляд на него. — …Не заставляй меня это произносить вслух, — бурчит он. — Потому что я знаю, что ты знаешь. — Я не знаю. — Я знаю, что ты понял это. На это Кенма ничего не отвечает. Он только полуулыбается и отводит взгляд, слегка кивает. — У меня есть общее представление. Потянувшись за водой, Иваизуми подносит стакан достаточно близко, чтобы пить из соломинки, в то время как его взгляд фокусируется на специальном меню. Он помнит, как впервые побывал здесь с Ойкавой: тот все уши ему прожужжал об этом кафе за несколько недель, так что, когда они приползли домой в шесть часов утра после вечеринки, Иваизуми сдался и согласился пойти туда, потому что был чертовски голоден. Он был приятно удивлен, а Ойкава по-прежнему пьян, так что он и заплатил за еду. (Иваизуми заказал дополнительную порцию, когда понял, что он все еще пьян). — Скажи мне честно, — устало произносит Иваизуми, и Кенма отрывает взгляд от телефона. — …Как давно ты знаешь? — У меня было подозрение, — отвечает Кенма, и Иваизуми тяжело вздыхает. — Но подтвердил я его только сейчас. — Настолько очевидно? — Довольно-таки. Но Ойкава-сан вроде как не заметил.  — Эта сволочь — первоклассный идиот. Кенма из тех, кто поддерживает в молчании. Он не много говорит, но у него имеется остроумие и ироничное чувство юмора, что заставляет Иваизуми посмеяться время от времени. Он забавен в более саркастичном плане, но такой же преданный, как Куроо и Ойкава. Но, в отличие от Куроо и Ойкавы, Кенма не любит спорить и ругаться (по крайней мере, Иваизуми так казалось). Его поддержка поступает откуда-то сзади, он будет управлять чем-то из тени, что Иваизуми находит более опасным, нежели обычные крики. Так что Иваизуми не хотел бы перейти ему дорогу. Иваизуми все еще зол на Куроо, но благодарен за то, что его существование привнесло Кенму в его жизнь. Тупой Куроо. Приносят их заказ, и Иваизуми удивляется, когда вместе с этим приносят еще еду в упаковках на вынос. Он хмурится, но официантка успевает уйти до того, как он собирается ее остановить. Сделав вздох, он почесывает затылок. — Нам нужно сказать ей, что они были нужны нам после — — Нет, — прерывает Кенма и поднимает палочки для еды. — Я просто сказал ей принести их. Иваизуми пялится. — …Они остынут к тому времени, как ты вернешься. — Ага. И Кенма, к изумлению Иваизуми, начинает есть. Впервые за целую неделю он искренне улыбается и тихо смеется. — Куроо же твой лучший друг. Кенма пожимает плечами, поднимает взгляд и слегка улыбается. — Куроо может быть глупым.

***

Почему-то, каким-то образом, все, за исключением Ойкавы, уже знают о чувствах Иваизуми. Неделей позже он сидит в баре вместе с Киндаичи и Ханамаки, Матсукава не смог прийти из-за близящегося дедлайна по проекту. Обоим известно о том, что чувствовал Иваизуми в течение многих лет: они были друзьями в старшей школе и продолжали оставаться на связи в свои студенческие годы. Они те, кто сподвигли его на признание, поэтому он рассказывает им, как все проходит, а потом пьет пиво, пока они сидят в неком неловком состоянии. То, что он не виделся и не разговаривал с Ойкавой в течение недели, хотя они и живут вместе, кажется ему удачей. Ханамаки выглядит менее удивленным, чем Киндаичи, но все же хмурится, когда Иваизуми говорит, что он, скорее всего, уже все понял. — …Ох. Ох… — Нужно сказать, что я такого не ожидал. …Мне жаль, Иваизуми-сан. Покачав головой, Иваизуми заканчивает очередную бутылку пива и откидывается на спинку дивана, закрывая глаза. Он пьет не часто, но на этой неделе у него появился повод. На этой неделе он чувствует, будто его сердце вырвали из груди, а затем растоптали, из-за чего он решает опрокинуть пару кружек пива и водки. Потому что так и поступают расстроенные люди. Они напиваются и творят глупые вещи. — Так, — прочищает горло Киндаичи, — … они… встречаются? Он рассказал им об Ойкаве и Куроо, о том, как не может прекратить думать об этом, видеть это. Ойкава по своей природе кокетничает со всеми в разной степени, поэтому он об этом и не задумывался сначала. Но, возможно, он проглядел что-то из-за своих чувств. Ойкава всегда ходил на свидания, всегда был популярен среди девушек в старшей школе и в университете. Иваизуми привык к этому; это было не очень хорошо, но какая-то его часть всегда чувствовала облегчение, когда Ойкаву бросали. Все его отношения не носили длительный характер; даже будучи с кем-то, он всегда шутил «Ива-чан мой номер один» — слова, которые значили для Иваизуми больше, чем Ойкава когда-либо предполагал. Быть влюбленным в Ойкаву проще, когда он ни с кем не встречается. Иваизуми хочет, чтобы Ойкава был счастлив, но, каждый раз, когда видит его с кем-то, чувство, будто его несколько раз ударили ножом, поглощает. — Не знаю, — устало бормочет Иваизуми. — Не думаю. Ойкава никогда не поднимал эту тему. Если бы он втюрился, то уж точно что-то бы сказал. — Я имею ввиду, это же просто физиология… да? В худшем случае они просто потрахаются сейчас, а потом — — Заткнись, — бурчит Ханамаки, ударяя локтем Киндаичи, снова поворачивается к Иваизуми. — Давай я принесу тебе воды. Ханамаки заставляет Киндаичи привстать и исчезает в толпе людей. Сев обратно, Киндаичи подается вперед, нахмурив в беспокойстве брови: — …Ты все еще собираешься сказать ему? Иваизуми пьян, но все еще может состроить выражение лица а-ля какого хера. — Нет, — озвучивает он, будучи олицетворением скептицизма. — Ни за что. — Почему нет? — спрашивает Киндаичи, выходя на тему, о которой Иваизуми совершенно не хочется говорить. — Если это всего лишь физиология — — Если бы Ойкава чувствовал то же самое, то уже что-нибудь предпринял, — прерывает Иваизуми, подаваясь вперед и прижимая указательный палец к переносице. — Если бы Ойкава чувствовал то же самое, хотел чего-либо, он бы что-то сказал. Я его знаю. Такой он человек. Так что, если все, чего он хочет — это секс… что ж, теперь у него есть эта гребаная кошка. — Хм, я всегда думал об Ойкаве, как о собачнике… — … — Не в тему, прости. Потому что это правда, думает Иваизуми. Если бы у Ойкавы были намерения насчет выдвижения их отношений на новый уровень, он, скорее всего, намекнул бы на это. Иваизуми видел, как он ходил на свидание за свиданием, встречался с девушками и парнями намного чаще, чем делал это Иваизуми. По большей части эти отношения были мимолетными; ему не известно, доводилось ли Ойкаве когда-нибудь отпраздновать годовщину. Так что если Ойкава хочет взять на себя ответственность за какую-то тупую уличную кошку, то почему бы и нет. — Ебаный Жопокава… Иваизуми издает усталый стон. — Гребаные кошки … никогда их не любил. Гребаный… Ханамаки возвращается с водой, на этот раз заставляя Киндаичи только подвинуться ближе к стене. Принимая стакан, Иваизуми обводит взглядом переполненный бар. Он не часто куда-то ходит, но это одно из тех мест, где ему частенько доводилось бывать. Здесь привычно и уютно; иногда бывает шумно, но он уже привык. Это что-то вроде его третьего дома; библиотека — это его учебный дом, квартира — домашний дом, а бар — дом отдыха. Во всех этих домах Ойкава бывает в большинстве случаев. Так что этот бар, как и все остальное, напоминает ему об Ойкаве. Он не знает, сколько времени прошло. В этом особенность баров; сложно следить за временем, если не проверять телефон время от времени. Иваизуми просто пытается расслабиться. Это была напряженная, эмоционально истощающая и удручающая неделя. Он просто болтает с Ханамаки и Киндаичи, практически улыбается над сказанным. Фактически, он почти начинает чувствовать себя лучше, когда подмечает безошибочно дерьмовую прическу. Иваизуми выпил три бутылки пива и четыре шота с водкой; его губы коснулись стакана воды, хотя и он не выпил ни капли, когда замечает Куроо и Ойкаву, сидящих в баре. Он пялится на них, Киндаичи тоже, но только потому что Иваизуми ударил кулаком по столу да так, что пиво номер четыре едва не упало. Ханамаки говорит что-то, но Иваизуми не слышит. Он смотрит, потому что Ойкава смеется и Куроо смеется, а их плечи соприкасаются. Они продолжают наклоняться друг к другу, и Иваизуми хочется закричать, что здесь не так уж и громко, нет нужды быть так близко. — Иваизуми… — Я в порядке. Все в порядке, — говорит он на автомате, отрывая взгляд от них. — Все нормально Ему нужно какое-то время, чтобы напомнить себе, что они с Ойкавой не больше, чем друзья. И никогда не были кем-то большим, так что, конечно, Ойкава может пить, с кем захочет. Целоваться, с кем захочет. Иваизуми совершает ошибку, снова взглянув в их сторону, и его кровь стынет в жилах. Рука Куроо была вокруг талии Ойкавы, спокойно прижимая ближе, но он переместил ее; его длинные пальцы теперь лежали на затылке Ойкавы, обводя очень темный, очень заметный засос. Иваизуми чувствует прилив тошноты. Он может целоваться с кем захочет, напоминает Иваизуми себе. Ойкава может делать, что хочет, с кем захочет. Он может трахаться, с кем хочет. Это его выбор. Иваизуми почти убеждает себя в том, что он в порядке и Ойкава может делать все, что хочет, с кем хочет, но потом видит, как Ойкава пододвигается настолько близко, что их носы соприкасаются и они могут поцеловаться. И потом Куроо обхватывает Ойкаву за плечи. Игнорируя Ханамаки, Иваизуми встает, официально опрокидывая пиво номер четыре. Он освобождает свою руку от хватки Киндаичи и идет вперед, сфокусировав взгляд на Куроо Тетсуро и его тупых волосах, Куроо Тетсуро и его тупой ухмылке, Куроо Тетсуро и его тупой спине. Куроо Тетсуро и его тупой руке на гребаном куске дерьма, Ойкаве Тоору. — Оу. Куроо оглядывается через плечо; он моргает перед тем, как начинает улыбаться, и Иваизуми замечает, что он сразу же отстраняется от Ойкавы. Он выглядит слегка испуганным, когда Иваизуми хватает его за плечо. Ойкава тоже выглядит удивленным, а Иваизуми хочется зарычать: "Что, больше не смешно?!" Иваизуми пьян, и зол, и раздражен, так что когда он встречается с Куроо Тетсуро лицом к лицу, у него только один выход: Ударить его в лицо. Иваизуми встряхивает кулак, и он соединяется с тупым подбородком Куроо Тетсуро. Это заставляет его свалиться со стула на землю, поморщиться и поматериться достаточно громко, чтобы его можно было услышать сквозь шум в баре. Иваизуми шипит от боли и трясет ладонью: у ублюдка крепкий подбородок, но боли не достаточно, чтобы привести его в чувство. Не будь это руки Ойкавы, толкающие его в грудь прямо в ждущие руки Ханамаки и Киндаичи, Иваизуми добавил бы Куроо синяк под глазом, дополняющий кровоточащую губу. — Ива-чан, какого черта?! — выдает он, а Иваизуми только злится сильнее, потому что, внезапно, Куроо стал настолько важным, что Ойкава может расстроиться из-за него. Он впивается в него взглядом; Иваизуми просто смотрит на него какое-то время, словно не узнает. Кажется, это раздражает его еще больше, раз уж Ойкава хватает его за рубашку. — Что ты творишь?! — Отвали, — рычит он, отпихивая Ойкаву в сторону, и снова пытается ударить Куроо, но Ханамаки и Киндаичи удерживают его на месте. — Отпустите! Это только между мной и этой проклятой кошкой —! — Хаджиме, успокойся — — О, теперь ты первый называешь меня по имени, Ойкава? Что, злишься, раз твой новый парень не может принять удар? — В чем твоя проблема? — выкрикивает Ойкава, в буквальном смысле, он кричит, и взгляд Иваизуми перебегает с Куроо на лучшего друга. Ойкава, несмотря на свой солнечный характер, может действительно выглядеть ужасающе, когда злится; к несчастью, Иваизуми его не боится. Иваизуми знает его с младенчества. Он видел почти все, на что способен Ойкава. Злой Ойкава — это редкость, но он в состоянии справиться с этим. — Моя проблема? Моя проблема? — огрызается он. — Ты — это гребаная проблема, Ойкава! Я не знаю, где, черт возьми, ты пропадаешь целую неделю, а потом вдруг объявляешься здесь? — Прости, — усмехается Ойкава, — я не знал, что этот бар твой. Мне все еще можно заходить в библиотеку, или она тоже теперь твоя?! — Ты всегда был куском дерьма, Ойкава, но иногда ты заходишь слишком далеко — — Я? Ты тот, кто напивается до такой степени, что начинает бить людей! Мне кажется, ты не в том положении, чтобы отчитывать сейчас кого-либо, Иваизуми! Вокруг них начинает собираться толпа. Куроо поднялся благодаря каким-то незнакомцам. Он встает между Ойкавой и Иваизуми, единственный смелый настолько, чтобы так поступить, и вытягивает руки, огораживая их друг от друга. Его прикосновение к Иваизуми мимолетно. Вскоре он отпускает и руку, соприкасающуюся с Ойкавой. Куроо натягивает на лицо лучшую, которая только возможна в этой ситуации, улыбку, принимает салфетку и подносит к губе, отступая на шаг назад, слегка при этом пошатываясь. — Хэй, это не школьная столовка, ясно? Здесь не на что смотреть. Ничего интересного, простите. Его улыбка разряжает обстановку и даже заставляет нескольких людей спросить, в порядке ли он. Куроо смеется и кивает, отмахиваясь от них. — Да, да, я в полном порядке. Мы друзья. Обычная потасовка.  — Вы уверены? — спрашивает бармен. — Хотите, чтобы я вызвал охрану? Иваизуми и Ойкава не прерывали зрительный контакт. Ойкава сделал это первым; он пробормотал «ты в порядке?», и Куроо кивнул, развеивая его беспокойство. — Я в порядке. Ты не шутил, когда сказал, что он сильный. Куроо осознает, что это не время для шуток, когда Ойкава окинул Иваизуми неодобрительным взглядом. — Нет, я в порядке, — говорит он вместо этого, вздыхая и кладя руку на плечо Ойкавы. Он смотрит на Иваизуми и, замечая его выражение лица, убирает ее. Салфетка начинает окрашиваться в темно-красный из-за крови, но Куроо отказывается от предложения получить новую. Иваизуми все еще зол, и Ойкава тоже; Куроо никогда не доводилось видеть никого из них настолько разъяренными. Его подбородок по-прежнему болит, а губу покалывает от боли, когда он поворачивается к Иваизуми с искренней, извиняющейся улыбкой на губах. — Поверь мне, — говорит он, смотря в глаза Иваизуми. — Я это заслужил.