Душа убийцы/Killer's soul

POV Юля — Юля, просыпайся, — ласково шепчет мама, легонько толкая меня в плечо, чтобы разбудить. Недовольно прорычав, я зарываюсь головой в подушки. Мама проводит рукой по моим волосам. — Милая, нам нужно уехать в город. — А я тут причём? — надеясь уснуть, я закрываю глаза и накрываюсь одеялом. — Егора хотят оправдать, но для этого тебе следует сказать, что Владимир намекал на убийство ещё тогда, когда вы были у него. Дело тёмное, но ты же любишь его и явно хочешь ему помочь, — мама смотрит на меня своим самым заботливым взглядом. — Я не хочу ему помогать, — бормочу я, погружаясь в странное ощущение. Он рассказал Наташе, а не мне, и это действительно добавляет обиды. Для меня это, как предательство. Как в детстве, я надуваю губы, не желая никуда ехать, а тем более в полицию. — Ты действительно хочешь, чтобы он сгнил в тюрьме? У тебя есть возможность поговорить с ним перед тем, как дать показания. Лениво потянувшись, я вылезаю из кровати и, схватив шорты, майку и нижнее бельё, быстро переодеваюсь. Выйдя с мамой в коридор, обуваю кеды. Она приобнимает меня и ведёт к гаражу, где я, быстро чмокнув папу в щёку, сажусь в машину. Родители перекидываются парой фразочек и тоже садятся в машину. Папа протягивает мне мой дневник, и я непонимающе смотрю на него. Открыв страницу, на которой остановилась, я замечаю рядом ответное послание, написанное корявым почерком Егора. Уж его-то каракули отличить просто. Пробежавшись по строчкам, я не поверила своим глазам. Он скучает, а папа сказал ему о том, что я пыталась вскрыть вены. Левая рука всё ещё замотана бинтом. И уже совсем скоро я выбегаю из машины и вместе с родителями захожу в здание. Папа здоровается со своими коллегами, пожимая им руки. Мама отправляется в его кабинет, а я с ним — в зону камер. Кто-то напевает песню One Direction «What makes you beautiful». Прислушавшись, я понимаю, что это Булаткин. Папа вставляет ключ в дверь и поворачивает его, а я только сейчас замечаю, что мои колени трясутся. — Заходи, — папа пропускает меня внутрь, а когда я захожу в помещение, закрывает нас. Парень отрицательно качает головой прежде, чем повернуться. — Зачем ты пришла? — спрашивает Егор, скрестив руки на груди. — Просто, — я отвожу глаза в сторону, понимая, что эта встреча будет не такой, как я её представляла. Значит, ещё вчера милое письмо, а сегодня при встрече грубость? Мило. Что произошло за ночь? — Не впутывайся в это дерьмо, больно будет, — предупреждает Егор, отвернувшись от меня. Его плечи медленно поднимаются и опускаются. Он пытается себя успокоить. Но я ведь ничего не сделала, чтобы разозлить его, да? — Может, объяснишь? С утра я получаю письмо, подписанное вчерашней датой, с милым содержанием и некой заботой, а сейчас просто терплю грубость по отношению к себе. Ты считаешь это нормальным? — Не считаю, — произносит Егор сквозь сжатые зубы, заставляя меня съёжиться. — Юля, не давай показаний, хорошо? — Почему? Я являюсь твоим последним шансом на свободу. Неужели ты хочешь здесь сгнить? У тебя три пути: выйти на свободу через меня, подтвердить свою виновность без мотивации Владимира или же оказаться психически неуравновешенным. Ты можешь выбрать только один путь. И только один ведёт на свободу. Во втором варианте ты будешь сидеть в тюрьме, а в последнем — тебя закроют в психушке. Выбирай! — Ты настолько хочешь меня освободить, что готова подвергнуть свою жизнь угрозе? — Егор поворачивается ко мне и подходит, резко хватая меня за волосы. — Неужели ты считаешь, что бессмертна? — Угрожаешь? — я усмехаюсь, смотря в его голубые глаза, в которых красуются тёмные переливы. — Ты даже не представляешь, какое дерьмо тебя окружает, — произносит Булаткин несколько разочарованно и отпускает мои волосы. — Тебе бежать от меня нужно. — Почему? — Потому что я уже не безопасен, — парень хмурится и не произвольно сжимает руки в кулаки. — Хорошо, но если захочешь что-то исправить, запомни, что я тебя видеть не хочу. Возможно, после даже посмеюсь над тем, как ты будешь страдать в психушке или же в тюрьме. Удачи, милый, — я фальшиво улыбаюсь ему прежде, чем постучать в дверь. Папа открывает её, и я покидаю камеру, гордо подняв голову. — Всё в порядке? — спрашивает папа. — Пап, я не буду давать показаний. Пусть сам выбирается, — отвечаю я достаточно громко, чтобы Булаткин мог услышать. В такие моменты меня невозможно понять. Вроде люблю, но отталкиваю. Такое же было с Владимиром в день игры, только наоборот: ненавижу, но притягиваю.