Душа убийцы/Killer's soul

Тридцать первое декабря я так же собиралась провести в своей комнате, но родители ещё рано утром заявляют о том, что праздновать мы будем не одни. Меня эта новость, конечно же, оставляет в нейтральном расположении духа: этот Новый год я праздновать не собираюсь. Нет, может быть, я и выйду за стол, отведаю оливье, встречу бой курантов и покину праздник. Не хочу праздновать его, потому что по телевизору будут крутить мои выступления, потому что я устала жить, а легенда о новой жизни в этот праздник даже не заставляет улыбнуться. Слишком кровоточит прежняя жизнь. Весь день, а может только половину, я слышу звуки суеты. Мама бегает из угла в угол, а папа, размеренно вышагивая и не торопясь, помогает ей. Денис смеётся с Алисой. Жизнь за пределами моей комнаты продолжается. Мне, в общем-то, тоже пора вернуться к ней. После звонка в дверь в квартире поднимается ещё более суетливая атмосфера. Как только мне удается услышать имя Марины, я тут же сажусь на пол рядом с кроватью, мысленно проклиная весь свет. Булаткины… — Как Юля? — спрашивает отец Егора, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть хоть что-то сквозь оставленную щёлочку. — Так же, — мама вздыхает, качая головой. — Она не будет праздновать? — Скорее всего, нет, — отвечает Денис, которого увидеть не могу. — Папа, мама где? — Маша снова портит слово, упуская звук «г». Она ищет меня? Даже эта маленькая девочка может делать больно, просто называя меня мамой. Я не её мама. Она не могла ко мне так привязаться, потому что за всё время видела меня только несколько раз. Почему? Почему, чёрт возьми? Звенит телефон Дениса, он извиняется и уходит. Я по-прежнему сижу тут, но теперь еще и вытираю солёные ручейки с щёк. Да, Юля, когда ты уже поймёшь смысл знаменитой фразы: Москва слезам не верит? Кто бы мог предположить года четыре назад, что моя жизнь окажется такой сложной? Кто мог бы сказать мне, чтобы я свернула в другую сторону? Подхожу к двери, уничтожая щель с характерным шумом. Что будет дальше? — Мама? — спрашивает Денис. — Маша так Юлю называет, — поясняет отец Егора. — Егор, а ты сказать нам ничего не хочешь? — задаёт вопрос моя мама, видимо, сразу находя отсылку к нашему совместному времяпровождению. Провожу ладонью по деревянной поверхности, очень радуясь, что дверь целиком сделана из одного материала. Юля, вот твой разум: ты его ненавидишь! Почему же твоё сердце пытается кричать об обратном? Почему эти двое никогда не могут найти компромисс? — Спросите у Вашей дочери, Василиса Викторовна, — мне почему-то кажется, что он чуть кивает головой, произнося это с такой лицемерной интонацией, что становится не по себе. Сволочь! Знает, что после этого от меня не отстанут, и говорит! Ненавижу! Боже мой, нет, я его люблю! Чёртово противоречие! А что, если и не то, и не другое: может, это просто зависимость? Со всей своей силы я ударяю кулаком по двери, сразу же падая на колени, а после отползая и ложась на пол. Мне, наверное, пора спросить совета у Анастейши. Но к чему это может привести? Дайсон, наверняка, посоветует стать такой же, как её подопечные, то есть превратиться в преступницу с максимально скрытыми данными. Но я не хочу убивать, не хочу рушить чьи-то жизни. Не моё это, а ещё я ненавижу всё эти дела, потому что Егор стал чудовищем, творя аналогичные вещи. Егор… А не этого ли пытался достигнуть Ковалёв? Может, я должна ненавидеть их мир? Но какая ему от этого выгода? Мне одной не справиться с этой чертовщиной. — Мама! — громкий и радостный крик раздаётся в пределах моей комнаты, а ко мне в несколько мгновений подбегает Маша, которую я, сев по-турецки, тут же заключаю в объятия. Она аккуратно целует меня в щёку, я вдыхаю аромат, исходящий от неё. Такой пленительный, манящий, чуточку сладкий. Его запах… Поднимаю глаза, сразу обнаруживая взаимный ответ. Стоит, возвышается. — Здравствуй, — раздаётся его голос, оглушая меня. Маленький чёртик. Я поднимаюсь, подходя к нему практически вплотную. Не хочу его видеть. Не хочу его слышать. Не хочу с ним говорить. Маша убегает. Лёгкий щелчок. Дверь закрыта. Мы наедине. Только не это. — У меня есть время до семнадцатого числа. Дай мне всё исправить, — тихо говорит он, будто боясь, что нас могут услышать. — Ты уже упустил все шансы. Это выше моих сил, — ровно и чётко говорю я, пытаясь придать из-за чего-то дрожащему голосу льда. — Тогда я буду бить непробиваемую стену, — Булаткин кусает свою губу. — Пожалей мои руки. — Ты не пожалел моей головы, я не буду щадить твоих рук, — нервно сглатываю, смотря в его глаза. — Пошло всё к чёрту! — он рычит, толкая меня к стене, пока я не упираюсь в неё. Проводит своей ладонью по моей щеке, затрагивая мои губы и вынуждая приоткрыть их. Другой рукой стягивает мои волосы, немного неприятно оттягивая назад. Наклоняется, касаясь лбом моего лба. По моей спине бегут мурашки. Егор соединяет наши губы, и я сразу же поднимаю руки, зарываясь в его волосы и оттягивая их, пытаясь сделать ему, как только могу, больно. Набравшись сил, отталкиваю его. Удивлённо распахнув глаза, несколько секунд смотрю на него. Это просто срыв, Юля. Его срыв… не твой.